– Он таким классным был. Почему он должен был умереть? Рано же! А всякие твари живут… Не заслужили ведь, а живут. Мамка у меня сильно пьющая… А батя все равно ее не бросил. Как и Янин отец.
– Это тоже вас объединяло, – проговорил Артур. – Семейные трагедии… Понимаю. Значит, вы наблюдали за нами из окна съемной квартиры?
Кобылянский кивнул:
– Я за вами потом все время следил. И за вашей девочкой тоже. Той, беленькой… Когда она возле Тани начала крутиться, я понял, что пропал. Она разболтает вашей…
– Разве Таня знала о том, что вы совершили?
– Я думал… Мне казалось, что она догадалась… Она же не дура была, хоть и попала в психушку. Сама легла. Я ее отговаривал. И брякнул сдуру, что не стоит ей туда соваться. Нечего ей там делать! Скоро этой старой истории и без того конец. Не послушалась… Когда вы в больницу нагрянули с допросами, Таня точно догадалась, кто Кузьмичеву пришил.
Артур покачал головой:
– Она никому ничего не сказала…
– Пока. Но ваша девочка крутилась возле нее, все вынюхивала. Разговорила бы ее. У Тани сроду подружек не было, она растаяла бы, – упрямо повторил Костя.
– Охотничье ружье, из которого вы убили Татьяну Мамонову, отцовское?
Тот угрюмо кивнул.
– Где оно сейчас?
– Дома.
Даже Артур неподдельно удивился:
– Вы притащили домой орудие преступления?!
– Оно же всегда было дома. Мамка могла хватиться… Я думал, теперь меня не найдут, – тихо признался Костя. – Я же был очень осторожен. А как вы вообще на меня вышли?
– Сердце подсказало, – огрызнулся Логов. – Перейдем к убийству Шалимовой. Зачем вам понадобился ее перстень?
– Он же не ее! А Яниной мамы… Я вернуть хотел. Не из рук в руки, само собой! Подбросил бы в палисадник, Дарья Алексеевна выходит посидеть там. Я рассчитал бы место так, чтобы она сама нашла.
– Расчетливый какой, – проворчал Артур. – А где фотография, которую вы забрали из дома Шалимовой? Кто на ней?
– Да эта Шалимова с Дарьей Алексеевной… А Кузьмичева фотала. Тогда же не делали селфи.
Представив, Костя произнес почти с нежностью:
– Янина мама там молоденькая такая… Красивая. И перстень еще у нее на руке.
– Как вы узнали о существовании этой фотографии?
– От Дарьи Алексеевны… Она иногда бормочет такое, непонятное… Но тут я догадался, что она видит сцену из прошлого. И она по имени Шалимову называла – Альбиной. Просила не снимать ее в больничном халате. Ну, я сложил два и два…
Никита решился вступить в разговор:
– Зачем они вообще сделали этот снимок? Это же улика.
Во взгляде Логова он считал удивление: кажется, он и забыл о присутствии Никиты… Это выражение сменилось жалостью: «Ты действительно не понимаешь?» Смутившись, Ивашин заторопился, выдавая одно предположение за другим:
– Шалимова, глядя на снимок, упивалась тем, что изуродовала такую красоту? Вышла победительницей, хоть и потеряла Олега Зинченко… Это тешило ее эго? Скрашивало одиночество?
Едва заметно ухмыльнувшись, Артур только кивнул, но Никита прочел в его глазах: «Садись, пять».
– Или истинной причины мы уже не узнаем, – вздохнул он.
– Важнее другое, – заговорил Логов, обращаясь к подозреваемому. – Как вы узнали об этой фотографии? Для чего вы ее выкрали – понятно. Чтобы не осталось ничего, что связывало убитую санитарку Шалимову с Дарьей Ковальчук.
– Вы ведь раскопали бы…
– Мы и так раскопали, – напомнил Артур. – Сумка Шалимовой вам потребовалась только ради ключей от ее квартиры, деньги вас не интересовали.
Кобылянский помотал головой.
– В этом я и не сомневался, – заверил Логов. – Где сейчас эта сумка?
– Выкинул в мусорный бак. На бегу где-то… В каком-то дворе.
Подумав, Артур махнул рукой:
– Вернемся к первому убийству. Почему вы были уверены, что Шалимова заметит скальп на рее? Издали вообще не разберешь, что это… Тряпка какая-то болтается.
– Так я же позвонил ей! – Константин широко улыбнулся. – Ее номер я разузнал, когда еще в больнице работал. Их обеих, на всякий пожарный… И с городского таксофона набрал ее. Посоветовал полюбоваться, как развеваются на ветру волосы ее подруги.
– Жестоко…
– Жестоко?! А с ними можно по-другому? Они ведь заслужили такой кары!
– Ка-ары?! – протянул Артур. – То есть вы философскую основу подвели под свои преступления.
Он гордо вскинул голову, и Никита с сожалением увидел, как Кобылянский смешон:
– Это была месть.
Но, вспомнив о Тане, слегка сник:
– И самозащита…
– Вы так тряслись за свою шкуру, что убили ни в чем не повинную девушку, – в голосе Логова зазвенел лед.
– Мне… Я сожалею об этом! Но только об этом. А те мерзкие тетки заслужили смерть!
Глядя ему прямо в глаза, Артур отчетливо произнес:
– Годами они обе ухаживали за больными людьми. Пациенты ими были очень довольны, я спрашивал. Они многих вернули к жизни… Разве тем самым они не искупили свою вину за то, что спьяну натворили в юности?
– Вот именно поэтому, что вы так думаете, мне и пришлось взять дело в свои руки, – с такой же холодной настойчивостью проговорил Кобылянский. – Никто не наказал их по закону. Где ваши доблестные органы были десятого июня девяносто восьмого года, когда эти твари сожгли больной девушке волосы и лицо? Жизнь ее сожгли! И не только ее…
