– Да знаю, знаю, – вставил я деловито. Взрослый ведь уже! – мне не хотелось, чтобы такое ответственное и увлекательное событие сорвалось.
– Потом садишься на трамвай. Напоминаю: и трамвай, и троллейбус – это транспорт, работающий от тока. Потными и сопливыми руками его не лапай, где зря. Пересадка, помнишь где… (Кивнул). Трамвай довезёт тебя прямо до Южного автовокзала. На вокзале алкашей и слащавых сторонись. Алкаши покалечить могут, а слащавые – заманят и на органы порежут. Покупаешь билет, помнишь до куда?! (Кивнул). Хорошо. Когда доедешь до места, не перепутай проулок, он слишком длинный… Чтобы возвращаться не пришлось. А по-другому к обрыву туда, где лодка, там не пройти. В том проулке ещё и собаки могут шататься.
Моя ухмылка выказала: «Ерунда!», а мама продолжала:
– Если не загрызут, то от бешенства сорок уколов в живот надо будет колоть. Держись проулка того, что правее. Реку вброд не вздумай переходить – течение быстрое, а ниже по течению глубина большая, можешь утонуть. Переплыви на лодке. Да в лодке сиди смирно и лодочника болтовнёй своей не отвлекай. Лодочник, ты помнишь, живёт справа за обрывом. (Кивнул). Если он тебя не увидит, подойди к краю обрыва и покричи. Да не свались от натуги, иначе костей не соберёшь. Там этажей пятнадцать отвесной высоты. (Кивнул). От сомнительных личностей держись подальше, а то ведь пять километров до деревни по бескрайним лугам, да потом мимо леса идти. Лосей или волков вдруг увидишь, остановись, постой и руками, как пугало, не маши, не провоцируй, и они сами уйдут в поисках другой еды. А если какие добрые попутчики будут, то лучше с ними и иди. (Уже надоело кивать. Скорее бы в маленькое путешествие!)
Держась правее, по проулку я точно вышел на край высоченного обрыва. Далеко внизу протекает река, а за ней, намного ниже, чем я стою, раскинулся бесконечный простор: всё это огромный луг с мягким ковролином травы, лишь вдалеке, мелко штопая горизонт, едва угадывается край леса. И вот уже лодочник доставил меня на ту сторону, и, с усилием втыкая весло в дно, направил лодку обратно. Другой маршрут ей неведом.
Я поднялся по белёсому, с переливами голубой глины, склону.
Один…
В путь!
Парусником.
В бесконечность простора и воодушевления!
Солнце надо мной тоже сияло. Оно там вверху, а я здесь внизу.
Минут через десять с левой стороны ко мне стал приближаться ещё такой же, одинокий путник. Я знал, что откуда он шёл, там тоже есть тропинка. Однажды нам пришлось добираться тем путём, потому что кто-то сказал, что лодочник в больнице. Для этого нужно проехать ещё несколько остановок и по очень, очень длинному, высоко парящему навесному мостику перейти реку. Прямо, тропа индейцев, захватывающая дух! Но идти оттуда дальше.
– Одна головня и в печи гаснет, а две – и в поле дымятся, – сказал мне путник, приблизившись.
Ближайшая деревня здесь, – это куда я иду. Все остальные – дальше. Вместо привета, нарисованная, как я понял, перспектива – сгореть заживо посреди поля – удручающа, только вот сказать, что пойдём порознь, было глупо. Как это было бы возможно?! Да и на вид он приличный мужичок.
Среднего роста. Обычное серое, впрочем, как и его одежда, лицо. Я подумал даже, что где-то мог видеть этого человека: кажется, среди рабочих коммунального хозяйства.
По зелёной глади, утвердившись со скоростью, мягко рассекая тёплую плазму воздуха, мы дошли до небольшого холмика, дежурившего около самой тропинки. Не велик ростом, но велик значением этот вечный страж – «середина пути позади». Эта фраза, вслух или мысленно, произносится всегда, независимо от направления. Вскоре выпятилась и краюшка леса.
– Давай пойдём по лесочку, – предложил Битюля (можно просто: дядя Беня). – Воздух там приятный и тенёк прохладный.
И наш катамаран чуть дал лево руля. Я тайком огляделся в очередной раз – ни-ко-го!
Две тёзки
Срубили по берёзке,
Потом ещё по ёлочке…
Девчонки – комсомолочки.
Хорошо, тому живется
Кого мамка родила,
А меня родил папаша
Мамка в городе была.
Я улыбнулся, но не сильно.
Кто сидит не развлекается,
Не танцует, не поет —
Пусть на нас не обижается:
В виде штрафа – рубль дает!
Сыпал путник свои шутки-прибаутки. Мы вошли в лес. Как только луг позади плотно закрылся шлюзами сосен, Битюля (ну и имя!) предложил сделать перекур. Он кинул сумку на землю и полез в карман за спичками.
«Не в поле, а в лесочке, выходит, буду я поленом костра», – как от холода от этой мысли стало потряхивать мою нижнюю челюсть. Лес нервно зашипел. Битюля прикурил папиросу и, щурясь, сквозь стиснутые зубы подозвал меня: «Иди сюда!». И, не сомневаясь, что я сейчас подойду, как крыса на флейту, он сосредоточился на содержимом своей ноши. Замер. «Вначале на органы порежет, а остатки в огне сокроет», – подумал я, но преодолевая волнение, спросил:
– Всё в порядке?
– Огурцов нет. Одни грядки, – не задумываясь ответил он и, засунув руку по локоть в мелкозубую пасть сумки, продолжил: – Насти, власти, профсоюз… Сам без… булок остаюсь! А, вот!
Он протянул мне сладкую ватрушку.
– Нет, дядя Беня, спасибо большое, я не проголодался!
