К Фоминским я заявился в последний день своего смоленского отпуска, как раз на семейный праздник — Радуницу. Не без приглашения, теперь вроде как свой был, даже отношение поменялось. О том, что на поляне предков произошло, никто меня не расспрашивал, может ждали, что не выдержу и сам все выложу. Ага, дождетесь у меня.
В этот раз меня допустили в залу побольше, человек пятьдесят чинно и благородно сидели за длинным столом, слуги разносили блины с икрой и клюквенный морс, разговоры шли больше о старых временах, заодно и предка моего здешнего вспомнили, Всеслава. Во главе стола сидел княжич Всеволод Фоминский, отец Ратибора, угрюмый такой средних двухсот лет от роду мужчина, ну а дальше младшие Фоминские, и главы семей, вроде меня.
Наевшись, гости разбрелись кто куда, вроде как посидели вместе для приличия, ну и на кучки по интересам разбились. Моего интереса тут почти не было, служба ждет, только одно дело незавершенное.
— Привет вам, Радослава Всеславовна, — подловил старушку я.
Та охнула, увлекла меня в какую-то каморку, усадила в кресло, сама стоять осталась.
— От кого?
— От него, — не стал скрывать я.
Старушка села рядом, закрыла лицо руками, затряслась. Я терпеливо ждал, пока она не отняла ладони — как есть, смеялась, аж до слез.
— И что этот старый хрен сказал?
— Сказал, что прощает, и через год видеть хочет.
— Уже бегу, — Рада вытерла глаза платочком. — Ты, Марк, наверное подумал, что обрадуюсь и на шею тебе брошусь?
— Ну вообще-то у меня уже есть невеста, стараниями родственничка вашего, — парировал я.
— Так тебе и надо, проходимец, — заявила старая карга. — А к отцу приду, ох вытрясу из него все, из гада ползучего. Вся жизнь из-за него наперекосяк. Да тебе это знать не нужно, а то опять во что-нибудь ввяжешься, и в лужу сядешь.
— Ввязался уже, — я достал из кармана коробочку, протянул собеседнице.
— Что это? Давай, посмотрю.
Рада достала из деревянной шкатулки колечко, незатейливое такое, простой золотой ободок, перевитый по всей длине ниткой из рубинов крохотных, повертела в руках, положила обратно и протянула мне.
— Держи. Где нашел?
— Отец ваш спрятал в доме, место указал.
— Раз ты нашел, тебе и владеть. Не нужно оно мне уже давно. Могла бы отцу в рожу его швырнуть мертвую, да перегорело все. Невесте отдашь, или сам носи. А то продай, пятьсот золотых за него выручишь.
Я с сомнением поглядел на бижутерию.
Старушка усмехнулась, ухватила меня за руку и нацепила кольцо рядом с фамильным перстнем. Золотой ободок внезапно засиял линиями силы, ярко, словно бензина в огонь плеснули, камешки пришли в движение, и сложный сформировавшийся конструкт завис перед нами в метре от пола.
— Портал персональный, — небрежно кивнула Рада. — Четыре сотни лет в нашей семье, девицы Травины, когда замуж выходили, должны были надевать. Нет кольца — нет обряда. Теперь времена посвободнее стали, а еще недавно ох как строго с этим было. Чего там обьяснять, сам понимаешь, почему мне оно теперь не нужно. А вот невесте своей можешь надеть, и если этой курице мозгов хватит, она от тебя прямо с обряда сбежит. Как работает, разберешься, у друзей своих, колдунов, поспрашивай. Или сам испытай сначала.
Вредная старушка похлопала меня по руке и ушла.
В Жилин я вернулся порталом, но не новоприобретенным, а коммерческим, за десять золотых. Считай, двадцатую часть цены повозки отдал, не пожадничал. Зато явился в срок, как с Росошьевым и договаривались. Пока меня носило по городам и весям, с флигелем ничего не случилось, стоял такой же чистенький, и изнутри и снаружи вылизанный, словно и не на Руси. Ворон после того, как грамота наследная подписана была, превратился снова в статуэтку, оставив кота без развлечений, так что черный подлец отыгрывался на мне как мог — и гладить заставлял, и колени мои в качестве лежанки использовал, а не согнать, считай, жизнь практически спас. И чего в нем необычного покойник разглядел, кот как кот, жрет только много и гадит на улице где-то, а не как все приличные коты — в тапки и под диван. Ну прижал птичку лапой, так и весу в нем килограммов десять уже, наверное, а то и больше.
На работе до Сатурнова дня, то бишь субботы, никто не работал, у них то Живин день, то какого-то водяного подкармливают, плавают в водоемах голышом. И чего, спрашивается, тиуну меня торопить надо было? Спокойно бы доехал привычной дорогой, эти вот местные забавы все равно не для меня, так что я просто наслаждался бездельем и последними холостыми денечками. А тут и Мила обьявилась. Ходить вокруг да около не стала, а в привычной для нее манере заявила:
— Так тебе и надо.
— С чего это? — поинтересовался. Вроде ревность должна быть, битье тарелок и царапанье лиц, а тут такой конформизм.
— Слишком уж ты счастливый и довольный жизнью. Трудностей у тебя нет, как-то все гладко и хорошо. А теперь будут.
— Так ты, собственно, одобряешь?
