— Так слуга его причитал, что последние деньги тратят, — Фоминский, ничуть не расстоившись, пожал плечами. — Кто ж знал, что Марк у нас богач такой. Надо бы канцелярским ему проверить.
— Это ты сам с Россошьевым обсудишь, — Смоленский хлопнул ладонью по столу. — Ну а ты, Горислав?
— Пятнадцать, больше не дам, — проворчал пучеглазый.
— Продашь?
— Я бы позже обсудил этот вопрос, — снова состорожничал я, — когда осмотрюсь. Может, через полгода.
Смоленский расхохотался.
— Ох и хитер, подлец. Ладно, вот твоя грамота, Марк, приложись перстнем именным, и все, можешь распоряжаться своим имуществом.
И хитро так на меня посмотрел. Последняя подстава, да?
Даже у Смоленского глаза округлились, когда золотой ворон сверкнул на печатке, сполз огненным знаком на грамотку, которая вспыхнула синим и разделилась на три одинаковых листа.
Рада ахнула, Фоминский аж закашлялся, а вот Вяземский, тот захрюкал, хлопнул себя ладонями по коленям.
— Подкидыш! Ратька, опять ты в лужу сел. Так он и Травино твое получит обратно. Вот уел, молодец! Марк, если тебе невмоготу станет, приходи, я тебе занятие найду.
— Кто-ж знал, — прохрипел Фоминский.
— Водички выпей, полегчает, — посоветовал ему князь. — А ты опять меня удивил, боярин Травин. И вправду, теперь можешь Травино обратно требовать, и цену тебе дам ниже, двести пятьдесят тысяч. А? Сдюжишь? Место знатное, а будет еще знатнее, а там глядишь, и удельным княжеством станет. Что скажешь?
— Нет, — задавив внутреннюю жабу, вздохнул я. — Договор есть договор, порядили — значит надо выполнять. Да и в Пограничье, может быть, вернусь.
— Ну так тому и быть. С первым делом закончили.
Фоминский облегченно вздохнул, Вяземский закончил хрюкать и внимательно разглядывал меня, словно первый раз увидел. Ну а дочка Всеслава сидела, сложив руки на коленях, и в одну точку смотрела. Задумалась о чем-то, наверное.
— Ну а второе, — Смоленский поджал губы, — надо Марка наградить. Он спасению моей правнучки способствовал, так что скряжничать не буду. Денег не предлагаю, за такое боярину — считай, оскорбление, должность может какую?
— Да у меня уже вроде есть, — пожал я плечами.
— Тогда одно осталось — выберешь себе любую вещь из моей особой сокровищницы. Вон Даня проводит тебя. Это первое.
По взглядам, которыми перекинулись присутствующие, было заметно, что подарок этот их удивил. И рассмешил. Ладно, еще второе есть, может с этим повезет.
— Ну а второе, негоже такому доброму молодцу одному быть. Женю я тебя. На девушке скромной, красивой и одаренной. Чтобы род Травиных процветал в веках. Не благодари, — князь махнул рукой, а я только ошалело молчал, — мое княжеское слово дадено, а за невестой приданное я дам. Богатое. Так что и честь твоя боярская не пострадает, и спутницу жизни достойную обретешь.
Спасибо колдовским способностям, обездвижил лицевые мускулы, а то изобразил бы матом картину своего отношения к таким «подаркам». Но князь все понял, и лукаво на меня поглядывал. Остальные тоже развеселились, Фоминский, так и вовсе по плечу похлопал довольно.
— Могу я хоть узнать, кто мне это счастье доставит? — выдавил из себя я. Тридцать семь лет удачно бегал от штампа, авось и тут пронесет.
— Так родственница князя Добрянского, Беляна, — припечатал меня Смоленский. — Видел я, видел любовь в ваших глазах.
А я видел, как подхожу к князю и с разворота бью его в подбородок. Потом, как только он начнет падать, добавлю ногой по яйцам, а согнется вперед, локтем по носу, чтобы хлестала кровь из гада, вся вытекла.
Смоленский, очевидно, ход моих мыслей понял, нахмурился.
— Или награда княжья не по нраву тебе?
— По нраву, спасибо, великий князь, — быстро пришел в себя, — желание тайное мое исполнил, будет возможность, отслужу.
Князь намек понял, только усмехнулся. Ага, лаяла моська на слона.
— Ну так тому и быть. Вот на Купалу и поженим, чего тянуть. Ну все, мы еще с моими друзьями тут потолкуем, а ты иди, Марк, Богдан тебя в сокровищницу проводит. И помни, только одну вещь, уж больно они у меня ценные.
Богдан Жижемский по каким-то катакомбам довел меня до хлипкой на вид, но очень заколдованной деревянной двери, приложил ладонь к верхней части, распахнул и завел меня в некое подобие музея. В нескольких больших комнатах на стеллажах, витринах и полках лежали всевозможные предметы, назначение которых так сразу и не разберешь.
— Полчаса, только одна вещь, — предупредил он, бросил на меня насмешливый взгляд и вышел, затворив за собой дверь.
Полчаса — слишком мало времени, чтобы подойти к каждому предмету, определить его назначение, подумать, нужен он или нет, сравнить с другими и наконец выбрать одну-единственную вещь. И — очень много, если точно знаешь, что искать.
