Я стиснул зубы и дернул головой. К черту! Не хочу об этом думать!
Хотелось вообще вытрясти эту мысль из головы. Выкорчевать ее, чтобы следа не осталось! Потому что если не врать самому себе, кололо сильнее. И отдавало в руку все выше. И это может значить только то, что…
Отгоняя от себя мысль, лишавшую смысла все, что я делал — и собирался успеть сделать! — я вернулся к столику и глотал горячий кофе, не чувствуя вкуса. Одну чашку, вторую. Стискивая левой рукой правую там, где пульсировала боль. Откуда расползались жалящие уколы — под подушечкой, в глубине ладони, где большой палец соединяется с остальными.
И постепенно…
Или кажется? Боясь, что это самовнушение, минуты две я не решался поверить своим чувствам, но иглы стали жалить легче. И реже.
Минут через пять боль затихла. Ушла совсем.
Я подвигал большим пальцем. Палец послушно ходил во все стороны, жилка напрягалась, И ни следа странного колючего приступа.
Может быть, это было просто последствие того, что было утром? Если я в самом деле отлежал руку так, что какой‑то нерв почти отмер, а потом, после утренней разминки, ожил вновь, когда кровь пошла по сосудам… Может быть, эта колющая боль как раз признак того, что контакт между нейронами восстановился полностью? Не просто способны проводить импульс, а срослись еще крепче? Стали как прежде? До того как отлежал?
Я ждал, я боялся, что странная резь возобновится, но минута шла за минутой, а в руке было спокойно.
Кофейник почти остыл, и я заказал свежий. Оказалось, кофе здесь неплохой.
И вообще, мне жутко хочется есть! Странно, как раньше этого не чувствовал.
Я заказал цыпленка табака и по тарелочке всех салатов, что у них были: и овощной, и острый корейский, и из кальмара с красной икрой.
Я мог забыть, что толком не ел уже несколько дней, но не мое тело. И сейчас желудок мигом мне это припомнил. Там нетерпеливо урчало, куски проваливались туда как в бездонную бочку, я жевал, глотал кусок за куском — и никак не мог наесться.
А затем словно перевернули пластинку: накатила сытость. Приятное отупение в голове, тяжесть в животе. Все‑таки переел. Все‑таки волк — мой тотем. Обжираюсь я тоже как собака — пока не съем все, до чего могу дотянуться. Хотя вот два пончика, из трех взятых на десерт, остались.
Их я забрал с собой и, чувствуя себя обожравшимся косолапым мишкой, доплелся до машины и плюхнулся на мягкое сиденье. Отъехал — и тут же вспомнил о Диане. Ее ведь тоже кормить надо. Может быть, это она от неполноценного питания стала такой никакой?
Но возвращаться… Вылезать из машины совершенно не хотелось. Здесь было тепло и пахло кожей и хвоей, сладко мешаясь с ванильным ароматом пончиков. Нет, только не сейчас. Ни за что!
Минут через сорок, когда сладкое отупение прошло, а шоссе рассекло очередной поселок, я нашел там магазинчик попристойнее и набрал разных нарезок.
Туман встретил меня в версте от шоссе. За воротами с обманным предупреждением он сгустился так, что даже фары не помогали.
Очень медленно я вел «мерин» — словно сам брел на ощупь. Вглядываться вперед было бесполезно. Только белесая муть, проткнутая лучами фар. Поворот ли перед тобой, подъем ли, спуск — совершенно не разглядеть. Разве что тени кустов по краям дороги, они угадывались шагов на пять впереди машины, здесь туман еще не успевал растворить их. Лови намечающийся изгиб или спуск…
Я полз как черепаха, впереди медленно струился туман в свете фар, и так же медленно текли мои мысли.
Было о чем подумать.
То ли еда меня успокоила, то ли кофеин наконец‑то подействовал, но раздраженная торопливость отступила, я мог мыслить логично. Правда, легче от этого не становилось. Чем больше я вспоминал Диану утром, тем яснее мне становилось, что чем‑то она все‑таки занималась.
Чем? А что паучихи умеют делать лучше всего? Копаться в головах.
Но, кроме меня, в доме никого нет. Нет никого на версты вокруг. Рядом с ней только я. Значит…
Я поежился.
Могла она копаться во мне, пока я спал? Но я же ничего не чувствую. Никаких изменений.
Хотя… Что я знаю о том, как чувствуют себя те пурпурные? Может быть, им тоже кажется, что в их головах никто не копался. Даже наверняка. Уверены, что все, что они делают, делают по собственной воле. И к собственной пользе.
Наконец‑то слева остался большой поворот — последний перед домом вроде бы. Да, так и есть. Вместо деревьев, наполовину растворенных в тумане, потянулась темная, словно провал в никуда, поверхность пруда.
Я напрягся, пытаясь уловить холодный ветерок в висках. Быстрое, настороженное касание, почти рефлекторное. Здесь уже совсем близко, здесь она должна почувствовать, что кто‑то рядом.
Но касания не было.
Вытянув шею и приподнявшись на сиденье, чтобы заглядывать за переднее крыло вниз, на дорогу перед самыми фарами, где еще что‑то различимо, хоть так угадать края дорожки, я обогнул дом и заехал в гараж.
И все еще не чувствовал Диану. Ни единого касания, даже самого робкого. Странно… Не может же она спать? Все то время, пока меня не было, целый день…
Или она настолько чем‑то занята, что и моего приближения не заметила, и машины не услышала?
