Тпру! Не надо накручивать себя. Цепь я проверил, а больше ей тут заниматься нечем. Нечем! И не надо себя накручивать.
Ночью тоже было нечем… Но утром она была сонная и выжатая. Не так ли?
Я выключил фары, вокруг машины сгустилась непроглядная чернота. Робкий свет из салона таял, едва оторвавшись от машины. Стен гаража не видно, будто и нет вовсе. Будто и самого гаража нет, и вообще ничего нет — кроме островка света в машине. А больше во всем мире ничего не осталось. Все растворилось, пропало куда‑то…
Из‑за плотного тумана казалось, что вокруг не отсутствие света, а темнота, наползающая со всех сторон.
Я положил руку на ключ зажигания, чтобы заглушить мотор, но не решался повернуть его.
Нет ничего, кроме островка света. А выключишь мотор, пропадет и он. Пропадет машина, пропадет все — кроме темноты, которой пропадать некуда, которая вечна…
Стыдясь на себя за этот детский страх, я сначала приоткрыл дверцу, чтобы сходить включить свет в гараже, а потом уж выключить свет в салоне машины.
Туман заполз внутрь, холодно касаясь кожи, оседая крошечными капельками воды, неся с собой запах сырости, прелых листьев… и чего‑то еще.
Я не выдержал и захлопнул дверцу. Посидел еще несколько секунд, вдыхая запах кожи и ваниль пончиков. За несколько часов езды эти запахи приелись, стали незаметны. Но после глотка влажного тумана, полного запахов разложения, я снова почувствовал, насколько же сладко пахнет внутри.
А когда распахнул дверцу, сырость тумана и запахи в нем стали еще противнее. Морщась, я пытался разобрать, чем пахнет. Неужели так может пахнуть одна лишь прелая листва? Трудно было в это поверить. Больше всего это напоминало…
…Обшарпанные темно‑зеленые стены, скамейки под изодранным кожзамом, горбатый линолеум — и запах, тяжелый запах, пробивающий даже резь хлорки, запах, к которому совершенно невозможно притерпеться…
Через открытую дверцу свет чуть раздвинул темноту. Но он слишком слаб, чтобы добраться до стен. Темная пелена скрывала все вокруг, даже въезд в гараж не различить.
Я помнил, где выключатель. Но, боюсь, он мне мало поможет, если я собираюсь добраться до дома с его помощью. Даже мощные фары «мерина» протыкали этот туман на несколько шагов, а что сможет сделать свет, падающий из ворот гаража? До заднего входа в дом метров сорок. Сейчас это больше бесконечности.
Уже поставив одну ногу на пол, я все сидел на краешке сиденья, взвешивая: стоит ли копаться в рюкзаке, отыскивая фонарь, или я готов пройтись сорок метров в полной темноте, окруженный туманом, съедающим даже звуки?
Смешно. Глупо. Испугался темноты. Это даже не смешно — противно. Маленький, жалкий трус.
Но я ничего не мог с собой поделать. Освещенный салон казался единственным островком света, что остался в мире. И если пойти без фонаря… В темноте… Считая шаги и ожидая, что вот‑вот под ногами появятся ступени или руки наткнутся на каменную стену… А стены не будет. И под ногами будет ровно. Все время, сколько ни иди. И вокруг только темнота. Во все стороны. Навсегда.
Сорок шагов. Всего сорок шагов. Пока ты будешь в темноте, с миром ничего не случится. Ничто никуда не денется.
Только где‑то в глубине, под ложечкой, я никак не мог поверить в это. Разумом — знал, а нутром — не чувствовал.
Мне было стыдно, противно, но я ничего не мог с собой поделать. Может быть, из‑за запаха. Я различал его все явственнее.
Это всего лишь мышка. Маленькая дохлая полевка. Тот хозяйственный кавказец поставил пару капканов, чтобы мыши не сгрызли ничего в гараже, и какая‑то мышь попалась. А теперь разлагается. Запах накопился здесь, но стоит выйти наружу, останется только запах прелых листьев. Листьев — и ничего больше.
Но кто‑то в глубине души с этим не соглашался. Потому что темнота вокруг, съевшая весь мир, окружившая тебя навечно, — скорей всего, еще не самое плохое, что может быть. Потому что иногда в темноте может быть что‑то, о чем ты не знаешь…
Трус. Маленький, жалкий трус!
Да, это обо мне.
Поэтому я вылез, пялясь в темноту. Так, не оборачиваясь, спиной прижимаясь к машине, чувствуя надежный корпус, светящийся изнутри, обошел ее. Открыл багажник — спасибо еще за один тусклый огонек, — расстегнул рюкзак и стал отыскивать фонарь.
Спиной я чувствовал, что где‑то позади, шагах в четырех за мной, ворота, открытые в темноту. Запах казался еще сильнее. А фонарь все никак не отыскивался. Я не выдержал, шагнул вбок. Чтобы стоять вполоборота к воротам. Я не видел их, даже сюда свет из салона едва доставал, а тусклой лампочки в багажнике хватало только на то, чтобы осветить рюкзак и запаску.
Наконец‑то я нащупал рифленый металл фонаря. Быстрее выдернул его и зажег, словно боялся опоздать. Боялся, что что‑то опередит меня…
Луч света чуть проткнул густую темноту. Где‑то впереди стал различим провал ворот.
Конечно же никого там не было. Никто не крался из темноты мне за спину.
Бояться таких вещей просто смешно. Особенно когда все вокруг хорошо освещено. А еще лучше днем, когда весь мир залит светом, теплым и надежным светом солнца.
Но у меня в руке был только слабый фонарь.
