Он позвонил в дверь мальчика – того, у которого умер попугай. Мальчик сидел с красным носом.
– Можно тебя попросить?
– Пожалуйста.
– Я сейчас пройду по комнате, а ты послушай. Сколько ты услышишь шагов?
– Пожалуйста.
Валерий прошел, громко топая.
– Ну что?
– Только ваши шаги. А разве могут быть другие?
Валерий вернулся к себе. Значит, я сумасшелший, подумал он. Простой, банальный сумасшедший. И моя болезнь усиливается. Сначала одни шаги, потом много. Потом появляются призраки. А Тамарка все врала, гадина. Но что же теперь.
Верить врачам? Тогда мне осталось совсем недолго. Я ведь думал, что я особенный, что я не болен, что врачи ничего не поняли. Значит, мне скоро умирать?
Он выскочил на улицу и стал останавливать машину. Машины не останавливались. Он вышел на дорогу и остановил одну грудью.
– В больницу! Срочно!
Тамары уже не было. Она уехала и не было никакой возможности узнать куда. Вот и все. Вот и все кончилось.
Теперь ты такой же умник, как и тот, что орал громовым голосом про войну и бегал, задирая колени. Потом десятилетний мальчишка бил его ногами по голове. Это еще лучшее, что тебя ждет. Потом ты станешь развалиной, которая не умеет говорить, ходить и умно улыбаться – умеет только мочиться под себя, вздыхать и выпускать газы. Потом ты не сможешь даже этого и просто умрешь никому не нужный.
– Сумки, прочные сумки! – кричала женщина.
– Мне нужна такая сумка, чтобы выдержала четырнадцать бутылок водки, – сказал Валерий.
– Эта и двадцать выдержит! – обрадовалась женщина покупателю.
– Мне не нужно двадцать, мне нужно четырнадцать.
– Так вы берете или нет?
– Беру.
– Возьмите две.
– Мне одной хватит на всю жизнь, – пошутил Валерий.
Бутылки в ряд, немного полукругом, чтоб лучше поместиться на столе. Вот так их, стихами. Не на столе, а на столике.
Невозможно жить с такой мебелью. Зато умирать можно. Из стакана – вульгарно: умер, не допив последнего стакана. Из рюмки неудобно: умер после девятнадцатой рюмки…
Воспоминание свернулось, как пенка на молоке.
Вот столик получше, и стихов не получается, и жить можно неплохо, но не выходит. Зато бутылки все одинаковы; пробки заклены акцизными марками. Что же, можно приступать. Если разобраться, то я умираю из-за нее, только из-за нее. Даже некому будет за меня отомстить. Что же, можно и простить один раз в жизни. Бог ведь велел нам прощать. Уж близок путь в царствие небесное. Когда не можешь отомстить, прости обиду и успокойся. Успокойся, если можешь. Не могу.
Он проверил, крепко ли заперта дверь. Действительно заперта. Как будто собираешься прыгнуть в холодную воду и не решаешься. Смерть не страшна – просто переход из одного мира в другой. Верю ли я в другой? А разве может быть так, чтобы вот такая плотность, которая во мне, стала просто равна нулю? Нонсенс. Тогда зачем умирать, если там новая жизнь? Просто перейти в новый вагон и встретить там старых друзей с их осуждающими взглядами? Нонсенс. Вот, в этот раз кружка большего размера, как раз полбутылки помещается.
Он выпил. Вкус был препротивным. Подождал. Посмотрел в окно. Сгущаются тучи. А ведь было так ясно с утра. И с утра он еще любил ее и не ожидал такой подлости – и как любил! А прогноз был хорошим. Что значит хорошим? Что такое хороший прогноз? Почему я не могу сосредоточиться? Он встал и подошел к окну, оперся лбом о стекло. Начинается дождь. Кто бы мог подумать? Какие крупные капли – каждая величиной с пятак, не меньше. И сразу высыхают. Я уже плохо помню, какой величины пятак. Нужно выпить еще.
Он выпил снова, и снова с отвращением – чуть не вырвало.
Что же, подождем. Может быть, это начнется прямо сейчас.
Переход из этого мира в тот. Какой странный дождь. Кажется, что он из кислоты – капли прожигают листья. Прекрасно, у меня уже бред. Действует. Деревья стали голыми, как зимой. Сидит женщина, прикрыла ребенка зонтиком. Капли падают на нее и оставляют дыры в одежде. Неужели она этого не видит? А ребенок? Он должен плакать. Вот уже от зонтика остались одни спицы. Это интересно, нужно посмотреть, что случится дальше.
Но сначала выпить еще.
Он выпил еще раз и с трудом добрался до подоконника. В третий раз было, кажется, приятнее. Организм уже привык к смерти. Совсем путаются мысли. Я еще жив, а уже умер. Разве так бывает? Вон идет мужчина с выпяченной грудью. Дождь уже разъел одежду и сейчас разъедает кожу. Почему он не кричит?
