Уходили мы от гостеприимной хозяйки ночью и второпях. Агафья разбудила нас среди ночи, тронув за плечо и велев молчать. Ничего не понимая спросонья, мы испуганно подорвались с кроватей и, повинуясь жестам хозяйки, молча начали одеваться.
К моменту нашего странного «побега» мы уже разжились у Агафьи удобной не девчачьей одеждой: свободными мягкими штанами, удобными сапожками (из чего они были сделаны, не знаю, но на ноге сидели комфортно, не промокали, не натирали и на первый взгляд сносу им не предвиделось), вышитыми рубахами с широкими поясами, курточками из тонкой выделанной кожи. Ночью грело, днем было свободно и не жарко (особенно, если куртку снять).
В избе горели только ночные светляки, верхний свет Агафья не зажигала. В холщовые мешки засовывалось все подряд: одежда, в которой прибыли, (включая мелочёвку, обнаруженную в карманах при попадании в радужный мир), и летняя обувь нашего мира.
Сгребались с прикроватных стульчиков найденные в лесочке возле избы забавные камушки, веточки необычной формы (Наталья утверждала, что на основе этих форм она сможет творить самых разнообразных и необычных существ), коренья, про которые Агафья рассказывала всякие полезности (одно от боли, другое кровь останавливает, третье сон навевает), а мы запоминали. Ничего не понимая, мы сгребали в мешки все свое нажитое за неделю пребывания в доме Хранительницы «богатство».
Собравшись в спешке, вышли в обеденную залу. Агафья уже ждала нас, сжимая в руках еще один мешок, на руке ее сидел нахохлившийся недовольный Финик. Что уложила в сумку хозяйка, выяснять было некогда. Феникс стремительно перебрался на Наташкино плечо, крепко вцепившись коготками в рубаху. Все так же молча Хранительница открыла перед нами третью, всегда до этого запертую, дверь, сунула в руки свой мешок и бумажку и буквально вытолкнула за порог… внутри избы.
Не ожидая подвоха, мы машинально переступили ногами, чтобы не упасть от сильного тычка в спины, и… рухнули в бездну. Лично я почувствовала себя Алисой, которая провалилась в кроличью нору. Что ощущала Наташка, я не знаю. Мы падали рядом друг с другом в бесконечность. Одно радует, пока мы летели в неизвестность, мимо нас не летали рояли, стулья, кресла и вся остальная дребедень, от которой приходилось увертываться бедной Алисе.
Положа руку на сердце, страшно не было. Уже.
После «огненных» Наташкиных тренировок, моих перевоплощений в дракона, взлетов теперь уже по-настоящему живого Феникса, в голове возникла блокада: а вот не удивлюсь больше ничему, и хоть ты тресни! Ну, подумаешь, очередной необычный полет, да, не верхом на радуге, но вполне комфортно… падаем себе и падаем. О том, куда и как приземлимся, я старалась не думать.
Финик парил рядом с нами, даже не пытаясь раскрыть крылья и взлететь вверх, или спуститься на бреющем вниз. (Всего лишь крепче впивался в Наташкино плечо: при этом подруга морщилась от острых коготков, а у феникса забавно так вытягивался вверх хохолок, топорщились огненные перышки и длинный хвост пытался оторваться от птичьего туловища). И это как-то обнадеживало.
В том, что он разумный и все понимает, за неделю пребывания у Хранительницы мы убедились не раз: во время наших вылазок на «охоту» (это когда Агафья охотилась, а мы сидели типа в «засаде», и главной нашей задачей было не шуметь). Финик умудрялся тихо и незаметно подкрадываться к самой осторожной добыче и зависать над ней, подавай знак искрами.
Лично я до сих пор не выяснила ни от него, ни от Наташки, каким образом он посылает эти самые искры, и почему зверье его не чует (запаха, что ли, от него нет?). Хотя я рядом с фениксом всегда чувствую аромат горящих вишневых полешек, знаете, такой, мангальный…
Так, что-то меня не в ту степь понесло, что-то больно долго летим! Пора бы уже и приземлиться!
Я попыталась оглянуться на подружку, парящую рядом. С трудом, но удалось. Наташа опускалась практически рядом, рукой подать, крепко-накрепко (впрочем, как и я), прижимая свой мешок к груди. Вдобавок ко всему в правом кулаке я держала еще и клочок какой-то бумаги от Агафьи.
Сколько мы падали в никуда, не могу сказать. Внизу мы оказались как-то вдруг и резко. Причем больше всего пострадали наши пятые точки (а были бы в юбках, покраснело бы еще и самолюбие).
– Наташ, ты жива? – ни подруга, ни я так за неделю не привыкли к ее новому имени, родовым званиям и отличиям. Как зовут меня в этом мире, Агафья почему-то отказывалась говорить. Ну, на нет и суда нет, мне мое имя с детских лет очень даже нравилось, и менять его ни сейчас, ни в обозримом будущем я не собиралась.
– Да, блин, жива… вроде, – простонала Натка совсем рядом в кромешной темноте. – Финик, черт тебя побери! Слезь с плеча, всю изодрал!
Рядом что-то завозилось, зашуршало, раздался шорох крыльев, стук и злобный клекот нашей птицы, которая со всей дури обо что-то треснулась головой.
