— Язык прикуси, когда тебя убиваю, кого хош поминать будешь. Не опустил рук, бился как мог, не трус значится. Тожа мне, херой нашелся. Сам то небось обмочился со страху.- проворчал пожилой ветеран сидящий рядом.- Чего уж говорить, я и сам молиться начал, к смерти готовиться. Ан нет, прошла мимо в энтот раз. Свезло нам, что казаки подоспели.
— Чего сразу драться — обиделся молодой.
— Думай прежде чем сказать, а то метешь языком, как метлой, через это и получаешь.
Лагерь потихоньку затихал. Костры догорали, оставляя лишь багровые угли, изредка вспыхивающие в ночи. Кто-то уже спал, свернувшись в шинели, кто-то вполголоса делился последними новостями перед сном.
И вдруг из темноты, со стороны казачьего бивака, донесся чистый, чуть хрипловатый голос.
— Выйду ночью в поле с конем…
Одинокий напев повис в воздухе, словно первый луч света в кромешной тьме. К нему постепенно присоединились другие голоса, сплетаясь в стройный, пронзительный хор. Гармошка тихо подхватила мелодию, наполняя её тоской и удалью одновременно.
Крепость замерла, прислушиваясь. Даже те, кто уже дремал, приподнялись на локтях. Солдаты застыли, не шелохнувшись, будто боясь спугнуть эту хрупкую, нежданную красоту.
Слова песни лились сквозь ночь, как живая вода, унимая боль, смывая страх, даря тот самый глоток надежды, без которого на войне не выжить.
Где-то в темноте тихо всхлипнули, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. Кто-то перекрестился. А песня всё лилась и лилась, унося с собой и усталость, и горечь, и саму смерть, хоть на этот, коротки, спокойный миг.
Ночь стояла тихая, звёздная. И казалось, что даже ветер притих, слушая песню.
Павел лежал на бурке и прислушивался к словам. Он слышал её раньше, ещё в Петербурге. Но сейчас, в развалинах старой крепости, после всего пережитого за последние два дня, она воспринималась совсем иначе, более остро и пронзительно. Вспомнился страх во время конной атаки, страх и обречённость при виде огромной толпы турок идущих на приступ и восторг победы, буквально высушили душу. И вот эта песня, она оживляла, наполняя сердце диким, почти болезненным счастьем от мысли, что он остался в живых.
Следующим утром в моём импровизированном штабе собрались почти все командиры. Подполковник Шувалов писал докладную по поводу всех наших действий шустро водя пером. Подполковник Мангер сидел и смотрел на чистый лист бумаги раздумывая о чём то.
Генадий Карлович, вы не думайте, вы пишите как есть.
— То есть как, обо всём?
— А что вас смущает. Пишите, что батальон был атакован тысячью конными башибузуками. Оказал возможное сопротивление, старым, разномастным оружием, на весь егерский батальон было выдано сто двадцать старых штуцеров, многие в неисправном состоянии. Провиант в большей части испорченный, солонина тухлая, сухари с плесенью. Материя на пошив мундиров не выдана, сапогов нет. И в таких условиях батальон оказал достойное сопротивление в составе сводного отряда.
— Да, но…- смутился Мангер.
— Ни каких, но, Геннадий Карлович. Почему интендантская служба позволяет себе подобное, а вы молча терпите все эти вопиющие нарушения. Как такое возможно, что в целом корпусе не нашлось триста пар сапог? Вы, что, совсем бесхребетные создания. Куда деваются все средства выделяемые государством. — психанул я.
— Ваше высочество, вы можете объяснить мне? Или я чего-то не понимаю в следствии своего убогого умишки. Что вообще происходит в армии? Кто-нибудь может мне объяснить.
Я специально высказался в сильном эмоциональном фоне, что бы встряхнуть офицеров. Все молчали и старались не смотреть мне в глаза.
— Господа, вы ведёте себя как девицы, которые впервые увидели мужское достоинство. Простите за резкость. Жалко смотреть на солдат и егерей, которые ходят в драном обмундировании и развалившихся сапогах. И это армия великой Российской империи.
Внимательно отслеживаю реакцию Павла. Он немного побледнел, губы собрались в узкую полоску, желваки окаменели.
— Ещё раз прошу простить, Павел Николаевич. Прекрасно понимаю, что вы ни причём. Но право слово накипело, глядя на то, как выглядят егеря, с какой жадностью они едят простую кашу. Ну есть же предел терпению, в конце концов. Хотя, русский солдат все снесёт и стерпит, не знаю только, на сколько хватит его терпения.
В глазах Павла, наконец увидел то, ради чего я так долго разорялся. Яростное и обжигающее понимание. Теперь я уверен, он всё донесёт до императора и ни чего не потеряется, не замажется и случайным образом не испариться.
— Позвольте заметить, Павел Николаевич, Пётр Алексеевич, слишком эмоционален и резок в своих оценках, но по сути, в большей части, прав, к моему глубочайшему сожалению. — Попытался смягчить мою речь Шувалов.
Павел поднял голову. Его тяжёлый, задумчивый взгляд скользнул по мне.
— Даю слово, господа, доложу его Императорскому величеству всё, как есть, а вы господин подполковник пишите докладную в той форме, которую вам советовал есаул. Я лично прослежу, как она дойдет до командира Кавказского корпуса и в каком виде. Более ничего обещать не могу.
