Слабая улыбка тронула губы Констанции, пока она слушала рассуждения отца, который, казалось, уже вовсю наслаждался предстоящей «потехой». Постепенно леденящий ужас отступал, сменяясь странным облегчением: ее положение уже не казалось ей безвыходной катастрофой. Тихо, почти невольно, она сосредоточилась, пытаясь прислушаться к таинственным процессам внутри себя… Но там царила лишь привычная тишина, не выдававшая пока никаких новых ощущений.
На следующее утро Констанция проснулась, ощущая себя бодрой и совершенно здоровой. Здоровый аппетит, с которым она отнеслась к завтраку, окончательно успокоил ее тревоги. Весь день ее не отпускали мысли о перемене, перевернувшей всю ее жизнь — по крайней мере, на год, а то и дольше.
Сама мысль о будущем материнстве уже не пугала. Единственное, чего она страстно не желала — это чтобы граф Иванов-Васильев узнал о своем отцовстве. Почему? Она и сама толком не могла объяснить. Просто не хотела — и все, уповая на слово отца, данное ей так торжественно.
Постепенно мысли о ребенке завладели ею целиком. Констанция уже ясно представляла себе дочь — именно дочку она и хотела. Так и просидела она до самого вечера в уютном, глубоком кресле в своей спальне, улыбаясь сладким, новым мечтам.
Петербург встретил меня ледяной метелью, колючим снегом, бившим в лицо. Но даже этот пронизывающий холод не мог омрачить радости долгожданной встречи с семьей. Несмотря на поздний час, в доме поднялся переполох. Андрей, прибывший раньше, предупредил о моем скором приезде, но родные, видимо, не ждали так скоро — мое появление все равно оказалось неожиданностью. Новогодние торжества уже отшумели. Как я ни старался успеть к празднику — не вышло.
Первым делом — сын. Я подхватил его, и он долго разглядывал меня большими любопытными глазками, потом внезапно обмочился мне на черкеску, а затем, заметив Георгиевский крест, вцепился в него мертвой хваткой. Когда Ада с трудом разжала его крохотные пальчики и взяла на руки, он залился громким плачем, тянул ручонки к награде.
— Ну, батюшка мой, — улыбнулся граф Васильев, наблюдая эту сцену, — точно будущий воин! Видно, выслужит себе такой же Георгиевский крест! — Затем он крепко обнял меня. — Здравствуй, Петр. Мы уже начали беспокоиться, все тебя ожидая.
— Здравствуйте, Дмитрий Борисович. Непредвиденные обстоятельства задержали, не смог выехать раньше. Несказанно рад видеть вас в добром здравии.
Катя не отходила от меня ни на шаг, крепко сжимая мою руку. И вдруг, среди этой радости, меня пронзило острое, жгучее чувство вины за тот необдуманный поступок. Настроение на мгновение померкло. Я поспешил списать внезапную тень на усталость с дороги.
С наслаждением погрузился в горячую ванну. По давней нашей традиции, Ада пришла помочь господину смыть дорожную пыль. Мыла старательно, с каким-то особым усердием…
Семейный ужин выдался шумным и радостным. Маленький Дмитрий, восседая у меня на коленях, усердно стучал ложкой по столу, требуя свою порцию. Я заметил, как граф несколько раз порывался что-то сказать мне наедине, но в последний момент отводил взгляд, видимо, не желая омрачать Кате встречу с мужем.
Эту ночь я был особенно нежен с Катей. Она, счастливая и умиротворенная, позабыв обо всем на свете, растворялась в моих ласках. Утихомирились мы лишь под самое утро.
— Скажи, Петя, — шепнула она, прильнув ко мне, — а ты со всеми женщинами… такой?
— С какими женщинами? — искренне растерялся я.
— Ну, с теми… с кем ты был… близок? — ее щеки зарделись румянцем.
— Нет, конечно же нет! Только с тобой! — с напускной уверенностью воскликнул я.
— Почему? — последовал наивный, но смертельно опасный вопрос.
В голове мгновенно всплыло железное правило старого ловеласа: Даже если тебя поймали с чужой женой в самом компрометирующем виде — никогда не признавайся, что это был именно ты. Тогда остается призрачный шанс выкрутиться (шутка, конечно… или нет?).
— Потому что ты — особенная, — страстно прошептал я, притягивая ее к себе. — Самая необыкновенная. Моя единственная, любимая жена.
— Ты… — начала было Катя, но мои губы накрыли ее рот, прерывая ненужные вопросы. И мы, не заметив того, снова погрузились в бесконечный, пьянящий танец любви…
На следующий вечер граф Васильев пригласил меня в свой кабинет. Тяжелые дубовые панели, яркий свет свечей, в двух больших подсвечниках, и запах старой кожи книг создавали атмосферу доверительной серьезности.
— Петр, — начал он, отложив в сторону толстую тетрадь в кожаном переплёте, — будь добр, объясни толком: что за история приключилась, из-за чего тебя арестовали? Какие обвинения тебе вменяют, и, главное, — что тебя теперь ожидает?
— Откуда вам известно об этом инциденте? — насторожился я, невольно сдвинув брови.
— Княгиня Оболенская, по приезде из Пятигорска, поведала обо всем своему отцу, — спокойно ответил граф.
— Понял. В таком случае, скрывать от вас не стану.
