Я рассказал все до мельчайших подробностей: события, предшествовавшие аресту, сам арест и его последствия. Не утаил и московского происшествия, упомянул семью Хайбулы, прибывшую со мной. Достал и показал графу мой именной жетон. Он взял его, долго и пристально разглядывал при свете лампы, словно изучая каждую засечку, потом молча вернул. Лицо его, прежде напряженное, разгладилось, взгляд обрел прежнюю уверенность и твердость.
Разговор затянулся. Куранты в углу уже дважды пробили час, когда обеспокоенная Екатерина вторично заглянула в кабинет. Граф мягко улыбнулся, попросил принести чаю и добавил, что у нас важное дело, которое не терпит помех. Он продолжал задавать вопросы, уточняя детали, временами погружаясь в долгие, сосредоточенные раздумья, постукивая пальцами по ручке кресла.
— Что ж, Петр, — подвел он наконец черту, откинувшись на спинку кресла, — в твоем положении есть немало выгодного, однако назревают и опасные тенденции. Ты стал слишком заметной и сильной фигурой на политической шахматной доске.
То, что тебе удалось не только отколоть Хайбулу от Абдулах-амина, но и скрепить с ним мирный договор — это, на сегодня, твоё крупнейшее достижение. И сейчас, Петр, не время для ложной скромности или отступления в тень. Надо укреплять свои позиции. Насколько мне помнится, цесаревич звал тебя в свою свиту? Следует дать ему ясно понять, что ты согласен стать его человеком, но позже — когда отец начнет передавать ему бразды правления. Ныне у тебя иные цели. Первоочередная — Кавказский кризис. Ты должен изо всех сил продавливать там наше влияние. Полагаю, Государь сам заговорит с тобой об этом. Кавказ высасывает неоправданно много ресурсов, а главное — мы ждем активизации Турции, вплоть до открытых военных действий. Весьма тревожные вести идут из Стамбула. Когда твоя встреча с Императором назначена?
— Неведомо. Завтра в десять назначена встреча с Бенкендорфом. — ответил я, чувствуя нарастающую усталость.
Утром, когда я собирался, Катя сидела в кресле и наблюдала за мной. Облаченный в парадную черную черкеску с серебряными эполетами полковника, при всех регалиях, я, должно быть, выглядел неотразимо — жена улыбнулась одобрительно.
— Хоть картину пиши, — сказала она.
— Ладно, льстец ты мой, — я поцеловал Катю и отправился на встречу.
Переступив порог кабинета, я коротко поклонился:
— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!
— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — Бенкендорф поднялся из-за стола и направился ко мне. Встал и присутствовавший при встрече Дубельт. Сам факт, что генерал встретил меня так, говорил о многом. Он протянул руку для рукопожатия.
— Честно признаться, не чаял, что у вас всё получится. Надеялся от силы на половину задуманного. Но вы совершили невозможное. Будьте уверены, его величество по достоинству оценит ваши заслуги.
— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, — я отвесил вежливый поклон. — Осмелюсь вручить вам это. — Я протянул тубус со своим экземпляром мирного договора. — Это первичный текст. Три других экземпляра следуют обычным путем. Полагаю, пока они будут проходить все инстанции, их могут дополнить или даже изменить до неузнаваемости.
— Хорошо, Пётр Алексеевич, — Бенкендорф принял тубус, — я незамедлительно представлю сей документ его императорскому величеству. А теперь, — он указал на кресло, — прошу вас, присаживайтесь и поведайте нам с Леонтием Васильевичем подробно о вашем аресте. Абсолютно всё.
Я сел и детально изложил все обстоятельства, ничего не утаивая и не упуская. Вплоть до стычки с уголовниками и краткого сидения в камере.
— Вы не стали сразу предъявлять жетон, чтобы выявить тех, кто стоял за провокацией? — уточнил Дубельт.
— Так точно, ваше превосходительство.
— Разумный ход, — кивнул Дубельт. — Куликов тщательно изучает документы, представленные в качестве доказательств вашей вины, а также личность их собирателя. Мы примерно догадываемся, кто за этим стоит, но прямых улик пока нет. Работа продолжается.
— Пётр Алексеевич, — вернулся к разговору Бенкендорф, — в ближайшие дни вас известят о высочайшей аудиенции. Будьте готовы.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Осмелюсь просить… разрешения взять с собой на аудиенцию сына Хайбулы? Мальчику одиннадцать лет.
Бенкендорф на мгновение задумался.
— А почему бы и нет? — произнес он наконец. — Живое доказательство лояльности Аварского хана. Разрешаю, граф. Впоследствии мы непременно встретимся после прибытия полковника Лукьянова и Куликова. Вы свободны, граф. Более не задерживаю.
