— Согласен. Катафалк — вообще не смешной был, — отлипаю от столика и приваливаюсь к спинке дивана. Смотрю, как лицо Светлаковой раскачивается из стороны в сторону… Это ее штормит, или меня?
— Сколько ты пьешь?
— Сегодня, или вообще? — улыбаюсь ей.
— И в школу не ходишь, потому что пьешь?
— Есть сигарета?
Открывает пачку и протягивает мне. Забираю всю пачку: одну сигарету зажимаю зубами, а пачку прячу в карман.
— Потом откуплю, — бурчу, ища по карманам зажигалку.
— Ты же не куришь, — головой качает, будто я бля*ь ее жестоко разочаровал. — А, точно, — придвигаюсь к ней. — Дай подкурить.
Делаю затяжку и густо кашляю. Еще затяжку, давлюсь кашлем, но продолжаю делать это — травить себя, будто кайф от этого получаю. Может и получаю.
— Ты еще тут? — приваливаюсь обратно к спинке дивана и смотрю на Светлакову, красивую, как всегда, ухоженную. Как кукла пластмассовая.
— Не думаешь, что завязывать пора?
Роняю голову набок:
— У тебя смена началась, или что?
— Смена?
— Ночного психолога, — смеюсь с одной из самых своих тупых шуток, а эта все больше лицо свое разукрашенное кривит.
— Мне жаль Костю, — и вдруг выпаливает. Очень не вовремя гребаное свое сочувствие проявляет.
— Себя пожалей, — а у меня в голове даже как-то свежее становится. Она ведь даже не знала его… А все кто знал, так и вообще — твари последние.
— Просто свали, — откидываюсь затылком на спинку дивана и закрываю глаза.
— Посмотри в кого ты превратился, Яроцкий, — еще и упрекать меня берется. — Пьяный, жалкий, никому не нужный.
Перекатываю голову набок и, язвительно улыбаясь, смотрю на Светлакову из-под полуприкрытых век:
— Много у нас общего, да?
— Я не пьяная, — цедит.
— Да, но в остальном-то.
— Да что ты знаешь?
О, непробиваемую принцессу за живое задели?
— Можно не быть проницательным, когда все лежит на поверхности.
Вероника холодно усмехается и складывает руки на груди, которую с трудом маленькая тряпочка прикрывает, не оставляя места для фантазий.
— Это я-то поверхностная?
— Типа того, — вновь вздыхаю. Говорить не просто сложно — говорить в принципе не хочется.
— Где твои друзья? — спрашивает.
— Друзья? — смеюсь. — Это ты о ком сейчас?
— Где Паша, Оскар? Давай я позвоню кому-нибудь из них.
Выхватываю у нее телефон и смотрю на заставку. Свою фотку поставила. Охренеть.
— Даааа… — протягиваю весело. — Да у тебя все еще хуже, чем кажется.
— Отдай.
— А то что? Охрану позовешь? Давай, я не против.
Уходит куда-то. Думаю, что за теми шкафами у входа, но нет, возвращается в компании двух бокалов пива. Один опускает на столик передо мной, ко второму тут же прикладывается.
Долго не раздумывая — ну а чего добру пропадать, — хватаю второй бокал и практически залпом осушаю.
— Уже лучше, — хмыкаю и лезу в карман за бумажником. — Ладно, мне пора. Сколько?
— Что сколько? — смотрит в недоумении.
— За пиво наше сколько?
Фыркает, отбрасывая волосы за спину, и даже взгляда решает не удостаивать:
— За счет заведения.
— То есть за счет кошелька твоего папаши, — достаю пару купюр и бросаю на стол. — Что? Кто-то впервые в жизни за тебя заплатил? Непривычное ощущение и все такое? — продолжаю посмеиваться.
— А ты эти деньги сам заработал, ага, — цинично посмеиваясь, кивает на мой бумажник.
— Это — компенсация папаши в честь смерти моего друга, — прячу бумажник в карман. — Но без них я не напьюсь, увы.
— Да что с тобой не так? — головой качает.
— А с тобой? — поднимаюсь на ноги. Слегка ведет в бок, но устоять на ногах удается все же. — Иди, — киваю в сторону бара, — пора продлевать аренду друзей, а то обидятся еще.
— По крайней мере, я не одна, — поднимается с дивана и с вызовом смотрит.
— Правда? — с горечью усмехаюсь и практически вплотную приближаюсь к Светлаковой. — А если у твоего папаши деньги закончатся, сможешь сказать то же самое? Хрен, да?.. Ты одна. Даже сейчас, в толпе людей… ты одна.
— Как и ты, — читаю по губам, и вдруг такое жгучее желание просыпается поцеловать их. Просто, чтобы забыться. Просто потому что плевать, с кем это делать. Просто потому, что две недели назад умер мой лучший друг, и мне, сука, нужно сделать хоть что-нибудь, чтобы не сойти с ума.
— Как и я, — отвечаю, накрывая губы Светлаковой своими.
— Доброе утро. Садитесь, — Николай Генрихович открывает журнал и просит старосту назвать отсутствующих. — Яроцкий.
— Здесь я.
— Молодец. Кепку сними.
Украдкой поглядываю, как Макс нехотя стягивает с головы кепку и небрежно ерошит волосы. Простой жест — ничего особенного, а у меня вновь все внутри расцветает, а желание улыбнуться настолько велико, что приходится немедленно спрятаться за учебником математики и раз десять подряд пробурчать себе под нос название темы, которую проходить не раньше, чем в следующей четверти будем.
— У Багряновой праздник сегодня? — слышу, как перешептываются девчонки со среднего ряда.
— Ничего такая, — кто-то из ребят замечает, и я еще ниже сползаю на стуле.
— Итак. Васильев идет к доске, — объявляет Николай Генрихович, и половина класса с облегчением вздыхает. — Остальные передают мне тетради с домашней работой.
