— Готова говорить? — от жестокости в его голосе мурашки на коже вспыхивают, но делаю вид, что и не происходит со мной ничего подобного, что внутри и не дрожит всё от одного его взгляда. И к чувству страха это никак не относится.
— Готова? — повторяет, голову набок склоняя.
— Ты вроде ушёл.
— Вопрос номер один, — игнорирует. Делает затяжку и на выдохе спрашивает: — Где письма Кости?
Есть такие вопросы, которые доходят лишь спустя некоторое время. А есть такие, которые ну вообще не доходят. В голове сразу столько всего завертелось, что на минуту даже забыла о том, что происходит в моей квартире и что передо мной сидит тот самый куратор, которому в большей степени я и обязана тем, как изменилась моя жизнь за последние недели. И хорошего в этих переменах мало. А точнее — вообще ничего хорошего.
И вот он — Яроцкий, сейчас вперился в меня этим колючим взглядом, будто я ему крупно задолжала, и ждёт от меня ответа ну на совершенно не понятный для меня вопрос.
— Знаешь… я пойду, наверное, — встаю на ноги, — у меня там… дела там.
— Сядь.
Села.
Почему села?
А взглядом, будто рыболовным крючком, поддевает — всё, не соскочить.
Подносит ко рту сигарету, но почему-то передумывает затягиваться, опускает руку и на тяжёлом выдохе спрашивает:
— Не ответишь?
— Нет, — слабо качаю головой. У меня нет ответа на этот странный вопрос.
— Ладно, — спустя паузу пожимает плечами и делает большую затяжку, а я как загипнотизированная наблюдаю за огоньком тлеющей сигареты. — Значит, поговорить не получится. Да о чём я вообще… Чёрт!
Откидывается затылком на стенку и смотрит в небо. На лице растёт напряжение, вижу, как медленно сжимаются челюсти, как ноздри всё яростнее раздуваются, будто вот-вот залп раздастся и бык вырвется из загона.
— Я…
— Заткнись! — орёт внезапно, так что у меня все заготовленные слова комом в горле застревают. Отправляет окурок в полёт с балкона, поднимается на ноги и резко приближается ко мне, так что приходится отшатнуться назад и ещё суметь не повалиться с шаткой трёхногой табуретки.
— Я тебе простой вопрос задал, — шипит в лицо. Руки по обе стороны от меня в подоконник упёр и всё ближе придвигается.
— У меня нет для тебя ответа, — растерянно смотрю в эти злющие глаза и всё больше в пружину сжимаюсь.
— Нет, значит? — невесело усмехается, глядит с кровожадным презрением и кричит, так что подпрыгиваю от неожиданности: — Нет ответа, да?!!
— Да что… что… — Не понимаю, что он от меня хочет. Я и так на грани от истерики из-за всего, что происходит! — Да что я тебе сделала? — жалобно, дрожащим от обиды голоском. И звонко, с надрывом: — Да что я всем вам сделала?!!
— Ты же знаешь про Костю, — понижает голос до презрительного шепота. Будто и не замечает моего состояния. Игнорирует слёзы застывшие в глазах, натужное дыхание, дрожащие колени…
— Ты знаешь! — выплёвывает в лицо яростно. — Что он… Чтоб тебя! Костя любил тебя. — Последние три слова произносит так тихо и так болезненно, будто они до крови ему горло царапают. Глаз с меня не сводит и закипает всё больше, вижу, с каким трудом сдерживает себя, вижу, сколько сил прилагает, чтобы заставить себя продолжить этот разговор.
Разговор, в котором не вижу смысла.
— Знаю… — сглатываю горький ком в горле. — И что? Дальше мне что сделать?
Странный смешок полный разочарования вылетает изо рта Яроцкого и он, наконец, отходит в сторону, упирается руками балконное перила, опускает голову, и какое-то время безмолвно смотрит вниз.
— Знает. Она знает… Что я здесь делаю?.. Твою мать…
Смотрю ему в спину и разрываюсь от желания объяснить, что до недавнего времени и понятия о чувствах Кости не имела, как и от желания защитить Пашу от Яроцкого. Или… или наоборот? Паша — боксёр. Кому достанется больше — спорный вопрос.
Поднимаюсь на ноги, нервно кусаю губы, стою с минуту молча, слушая злобное бормотание Макса, и нерешительно отступаю к двери.
Но Яроцкий не собирается мне отпускать. Видимо не весь яд ещё вылил! Круто разворачивается, толкает меня в стену, на ходу отфутболивая с дороги трёхногий табурет, сжимает пальцами мои плечи и смотрит сверху вниз безумным взглядом, от которого вновь хочется в маленький мячик сжаться и прыгнуть вниз, прямо с четвёртого этажа! Лишь бы оказаться подальше от Макса.
Ну вот. Опять меня из стороны в сторону бросает. Да что со мной происходит?! Секунду назад был готов наорать на неё, встряхнуть, снова наорать, потребовать правду! Я хочу, я должен услышать правду! Потому что не вижу в её лице той дряни, которой считал. Да что б мне сдохнуть, не вижу я всего этого!
— Мой друг… — голос дрожит от ярости и бессилия. — Мой друг был влюблённым в тебя идиотом! Ты знала?
Смотрю, как дрожат её бледные губы, как взгляд по моему лицу бегает, буквально слышу, как скрипят мысли в её голове.
Чего ты думаешь?! Просто скажи правду!
— Говори.
— Я уже сказала, — кажется загнанным в угол зверьком, но смотрит настолько бесстрашно, что невольно восхититься хочется. Эта девчонка… сколько голову не ломаю, никак не могу понять её! Бесит это!
— Так ты знала?
— Да, — под глазами краснеть начинает.
