— Оставайся при моем дворе, и тебе не придется просить у сильных мира сего баранов, чтоб не умереть с голоду, — сказал Шахрух.
— Великий шах, я и вправду хочу стать шахиром, нужным народу, а для этого я должен познать жизнь моего народа. Обойти с заплечной сумой все его земли, все его кочевья.
— Народ! Что это такое — народ? — пожал плечами Шахрух. — Где его начало, где его конец?
И Махтумкули ответил стихами:
— Я рад, что судьба подарила мне сегодняшний день. Я думал, что поэзия — для веселия сердца, но теперь понимаю: она может ввергать в самую гущу жизни. Махтумкули, ты сегодня просил для своего племени. Что ты хочешь для себя?
— Я хочу обнять моих братьев, которых вот уже девять лет как угнали в плен кызылбаши.
Обидное для иранцев словечко вырвалось само собой, но придворные вслед за шахом, сделали вид, что не заметили этого.
— Я прикажу узнать о твоих братьях, — сказал Шахрух и поднялся.
Все зашушукались, поглядывая на Махтумкули, кто с насмешкой, кто с неодобрением, но Шахрух остановил слуг, пришедших увести его.
— Махтумкули, мне сказали, что ты у меня во дворце сидел на каком-то конском хурджуне, который принес с собою.
— Да, великий шах! Это правда. Я сидел на хурджуне, в котором земля с отцовского поля. Сидя на этой земле, я, состязаясь с твоими поэтами, думал не о своей гордыне, я думал лишь о том, чтоб не уронить чести моего народа.
Шах покачал головой:
— Ты проживешь трудную жизнь, Махтумкули.
Молва как сорока, летела впереди, оповещая: не ахал-текинцы и не чеканка по серебру и золоту тронули слепого шаха, его сердце растопили стихи Махтумкули, безвестного шахира из гокленов.
В Геркезе люди встречали посольство за глинобитной стеной, возле Верблюжьего камня. Махтумкули ехал рядом с кетхудой Бузлыполатом, так решили аксакалы посольства. Гремели бубны, надрывались карнаи. Как же было не радоваться — вернулись домой пленные, вернулись стада.
Махтумкули спрыгнул с коня, подбежал к отцу, припал к к его груди:
— Я не нашел братьев, мой Азади, но твой хурджун дал мне силу и победу.
Аксакалы поднесли Махтумкули халат, и все на конях поехали в аул, где ждали женщины и дети. Махтумкули жадно глядел в толпу и увидал желанную. На груди Менгли сверкала камешками его гуляка.
Он опять мечтал о лунной встрече, но теперь он был герой, и его не оставляли в одиночестве.
Сначала Махтумкули пригласил к себе Языр-хан в Кара-Калу, а потом отец собрал в белой кибитке аксакалов и благословил сына на учебу в медресе.
— Сам я учился в Хиве, но лучший мед тот, который собран пчелами со многих цветов, — сказал Гарры-молла Довлетмамед Азади.
— Отец, — ответил Махтумкули, — чтоб знания мои были совершенны, я хочу наполнить сосуд моего разума из двух чаш. Из чаши ученой и святой мудрости и из чаши жизнь. Готов отправиться на поиски пира[41] хоть сегодня же, но пусть моя дорога приведет меня сначала к дому Нияза Салиха, которого я хочу поблагодарить за науку.
— Нияз Салих живет в краю, где славится своей ученостью медресе Идри́с-баба́. Там среди эрсары живут гоклены, которых переселил туда Надир-шах. Я благословляю тебя, сын мой.
Аксакалы тоже благословили Махтумкули и дали ему на дорогу и на учебу деньги, собранные народом.
Как тень, бродил Махтумкули вокруг кибитки Менгли, но девушка не показывалась.
Зюбейда, сестра Махтумкули, сжалилась над братом, сходила к тетке с пустяковой просьбой и узнала: Менгли в ауле нет, вместе с братьями и сестрами уехала в гости в Кара-Калу.
Путь Махтумкули лежал в другую сторону.
В Чарджу́е Махтумкули узнал, что его учитель Нияз Салих умер.
— Оставайся у нас! — предложил ему молла. — В нашей мечети сильные учителя. Мы устроим тебе экзамен, чтобы определить степень твоей учености.
Молла назначил день экзамена, и Махтумкули простился с караванщиками, которые уходили в Керки́.
