Яшули провел шахира в комнату гостей, дал ему шелковую подушку и приказал слуге нести еду.
За едой, отвечая на вопросы яшули, шахир рассказал о себе, о своем путешествии в Иран, об экзамене в Чарджуе, Когда Махтумкули насытился, яшули приказал принести дутар и попросил гостя исполнить песни. Стихи доставили ему удовольствие, он пожелал шахиру доброй ночи, а наутро вместе с ним отправился в медресе.
Двери перед ними распахнулись сами собой.
— Салам алейкум, таксир! — говорили суфии, низко кланяясь яшули.
«Уж не сам ли это Идрис-баба?» — подумал Махтумкули, и не ошибся.
Идрис-баба созвал всех своих учеников и спросил, кто из них вчера так бесстыдно обошелся с Махтумкули. У виновных не хватило духу признаться.
— Махтумкули, ты можешь показать своих обидчиков? — спросил Идрис-баба.
— Нет, — ответил шахир, — я их не запомнил и не узнаю, но пусть они узнают сами себя.
И он передал суфиям стихи: «Лисы, в дебрях пустынь не видавшие борзых собак, намереваются напасть на лежащего льва».
В медресе были книги! И скоро Махтумкули прослыл среди суфиев нелюдимым. Он или слушал пира или читал. Прошел месяц, другой и третий. Пришла зима, Махтумкули, не давая себе отдыха, был поглощен чтением ученых трактатов.
Суфии много спорили, в них развивали умение постоять за догмы ислама, но Махтумкули и в спорах не участвовал. Он слушал.
— Почему, Махтумкули, ты избегаешь споров? — спросил его Идрис-баба. — Ты много читаешь, знания твои день ото дня пополняются. Разве тебе неизвестно правило: мусульманин, познавший нечто, должен поделиться знаниями с другим правоверным?
— О таксир! — ответил Махтумкули. — Не гордыня закрывает мой рот. Каждая новая книга, может быть, и наполняет меня знаниями, но прежде всего она повергает меня в уныние. Я увидел: знание безбрежно, силы человеческие ничтожны. Чтобы познать одну только каплю из этого вечного моря, нужна целая жизнь.
— Ты прав, сын мой, — сказал Идрис-баба. — Но счастье человека в том, что он упрям. Я приведу пример из твоей жизни. Тебе, вступившему на путь поиска истины, мудрецы Чарджуя представлялись цепью неприступных вершин. Однако уже на экзамене стало ясно: ты стоишь на той же высоте, что и твои экзаменаторы. Ты года не проучился в нашем медресе, а мударрисы принимают тебя не за ученика, а за собрата. И все же мне кажется, ты чрезмерно погружен в науку. Запомни, сын мой: чтобы всякий раз садиться за дастархан с наслаждением, нужно уметь проголодаться.
В тот же день, вечером, Махтумкули получил приглашение посетить кешде́к молодого Реджепкули́-бека.
Кешдек — слово от персидского «гешдан», которое означает «ходить по кругу, сделать оборот».
Молодые джигиты собирались в товарищество из десяти — двадцати человек и раз-другой в неделю шли в гости к очередному «хану». Этот высокий титул получал хозяин тоя.
В обязанности хана вменялось подать гостям девять тагам — девять кушаний. Кешдек — веселье богатых.
У Реджепкули-бека было много вкусной, но простой еды: ишлекли́ — чабанский пирог, испеченный в золе, жирная чорба, плов, манты́, каурма́, слоеные лепешки, фрукты, запеченные в тесте фазаны и целая туша изжаренного на вертеле молодого джейрана.
Махтумкули пел свои песни. Ему было хорошо среди беззаботных джигитов. Они говорили об охоте, о юных красавицах. И Махтумкули спел им песни о Менгли. Спел, вспомнил лунную свою ночь, и потянуло его домой. Такая тоска сжала сердце, что голова закружилась.
Всем было очень хорошо, и джигиты, не в силах расстаться друг с другом, решили утром ехать на охоту с беркутом. И Махтумкули тоже не пошел в свою келью.
Утром они помчались на конях к тугая́м — так называют заросли кустарника и трав по берегам Амударьи. Пустили беркута, тот плавал кругами, набирал высоту, покуда не превратился в точку.
— Видишь? — спросил Реджепкули-бек.
У Махтумкули в глазах уже мелькало множество точек, белых и красных. Он закрыл глаза ладонями, давая им отдых. И в это время крикнули:
— Падает!
Беркут падал с поднебесья на невидимую охотникам жертву. Сорвались с места, поскакали.
Птица рухнула на волка. Зверь попался матерый, но удар с неба был страшен. Когти, словно кинжалом, распороли волку загривок. Закружившись от боли и неожиданности, волк успел-таки цапнуть беркута за крыло и вырвал несколько перьев. Ярость нападающего затмила инстинкт осторожности. Добыча была слишком могуча и велика для беркута, но он продолжал бой, налетая на волка, который, уклоняясь от ударов, уходил к тугаям.
— Отрезай! — крикнул Реджепкули-бек и на великолепном, своем скакуне, обгоняя товарищей, пошел наперерез.
Волк был сильный и мудрый. Он понял: спасение его — и́збавиться от птицы, а уж потом уходить от людей. На полном махе он вдруг остановился. Беркут проскочил мимо, и волк навалился на него, смял, рванул и помчался прочь, даже не оглянувшись на бившуюся в агонии птицу.
— Зарезал беркута! — крикнул Реджепкули-бек, настегивая коня плеткой.
