Большой город погубил большую воду. Пожалуй, и коня напоить из такой реки опасно, как бы не подохла скотина. Не река — сточная канава, чего она только не несет. По берегам сплошь мусорные кучи.
Махтумкули, опечаленный, медленно и бесцельно брел вдоль реки.
Буря в нем затихла. Из утихомиренной круговерти выныривали мысли, Махтумкули разглядывал их, словно они были чужие, разглядывал, но отпускал от себя, и они тонули в пучине.
Впереди поднимался над рекой мост. Мост держался на толстых, словно голубиные башни, кирпичных колоннах. Таких колонн было тридцать.
— Да это же Си-о-Се Поль — мост тридцати опор! — вспомнил Махтумкули рассказы Гюйде об Исфагане.
На опорах внизу, у воды, и вверху, по бокам проезжей части, были устроены площадки. На некоторых, расстелив ковры, сидели, пили чай или курили кальян люди в богатых одеяниях.
Махтумкули взошел на мост, отыскал свободную площадку и сел прямо на кирпичи.
Он поглядывал на город, на прекрасную дорогу, на груженные снедью и товарами арбы, проходившие по мосту, и опять на голубые купола мечетей, на тоненькие минареты, на башни дворцов.
Этот город — словно бесчисленные песни о Гер-Оглы[48]или дастаны Саади[49] и Джами[50], собранные в одну огромную книгу, только вместо строчек — дворцы и мечети, и просто дома, и фонтаны, и мосты, и сады.
И вспомнилась Туркмения.
Кибитки. Каменные трубы мельниц вдоль Сумбара. Плохо слепленные из глины гробницы святых.
„Почему народы живут так непохоже? Почему одни смогли выстроить Исфаган, а другие, чтоб сложить хороший мазар, зовут мастеров из другой страны?“
И его осенило вдруг:
„Вот в чем ответ. Чтобы построить Исфаган, чтобы построить улей, нужно собрать в него тысячи и тысячи пчел. Нужна общая работа. Нужна работа собравшихся в одно место многих тысяч людей, только тогда и поднимутся мечети, дворцы, побегут арыки вдоль улиц, зацветут розы, а в розовых кустах поселятся соловьи. И все это будет достоянием немногих. Те, кто сотворит чудо, для себя выстроят лачуги“.
И он вспомнил путь с родного Сумбара на Амударью. Десятки и десятки парсахов по ровной, сожженной солнцем, безводной и безлюдной пустыне. И вдруг отара. Чабан. Сладостный дым костерка из коряжек саксаула. Орел, поднявшийся в небо и замерший там, как сама вечность.
Небо, земля, человек. Разве это не прекрасно? Никакие купола не заменят неба, никакие чудеса не затмят чуда Родины, но жажда познания в человеке — главная сила человека. Махтумкули стремился видеть весь белый свет. Он вдруг поймал себя на том, что в пути и даже здесь, в поразившем его Исфагане, стихи он сочинял о Туркмении.
Махтумкули встал и пошел по дороге в город, вышел на Чехар-Баг — главную улицу Исфагана и скоро уже был в медресе Мадар-и-шах. Здесь он узнал, что сириец Нуры Казым ушел в Багдад.
Река Тигр — колыбель городов. Багдад стоит на обоих берегах Тигра. Каждый завоеватель, почитавший себя за великого, приходил сюда грабить и разрушать. Гибли в огне книги, стекавшиеся, как и богатства, в Багдад со всего света. Книги сжигали, но дух знания, витавший над городом, слава его ученых не меркли. В Багдад тянуло стремящихся к высшим материям, и пришельцы становились гордостью древнего города. Что же касается богатства, то они текли по дорогам, которые пересекались в Багдаде. Проходили годы, и тонкая позолота оседавших здесь сокровищ превращалась в тяжелые слитки.
Своего ученого друга Нуры Казыма ибн Бахра Махтумкули разыскал в медресе Мустансири́йя.
Махтумкули до того истосковался по ученым людям, ученым спорам, что даже не захотел осматривать город.
Нуры Казым и его ученые друзья читали в то время трактат Газали под названием „Избавляющийся от заблуждения“. Трактат читал и толковал сам Нуры Казым.
— Прежде чем перейти к предмету, который исследуется в этой книге, — говорил Нуры Казым, — я хотел бы, чтобы вы вспомнили рассуждения „философа арабов“ Аль-Кинди́ о математических науках. Помните: „Кто лишен знания количества и качества, тот лишен и знания субстанции. Прочное, подлинное, полное знание в философии есть знание субстанции“. — Тут Нуры Казым нашел глазами Махтумкули и спросил: — Читал ли ты, странник, трактаты Аль-Кинди и можешь ли привести нам его слова о предмете, интересующем нас?
Махтумкули поклонился другу и учителю и сказал:
— Аль-Кинди говорит: „Наука, изучающая количество, состоит из двух искусств. Первым из них является наука о числе, которая исследует простое количество… Другая наука — это наука гармонии, которая заключается в установлении отношения и в присоединении одного числа к другому, в различении соразмерного и несоразмерного…“
— Благодарю тебя, Махтумкули, — сказал Нуры Казым. — Далее Аль-Кинди утверждает, что не усвоивший математических наук не обладает знанием субстанции. А теперь вернемся к чтению трактата Газали, который говорит о двух несчастьях, проистекающих от изучения математики.
