— И все-таки рано или поздно тебе нужно пройти полный курс в каком-либо медресе. Ты знаешь больше иных улемов, но знания требуют порядка, иначе сокровищница становится похожей на тайный клад воронья, которое крадет драгоценные и просто блестящие вещи и сваливает их в одну кучу.
— Нуры Казым, я уже горю от предвкушения счастья, которое посещает меня всякий раз, когда я в пути! — сказал Махтумкули. — Должен признаться, Багдад начинает тяготить меня. Сияние дворцов не ослепило глаз моих. Я вижу, что здесь бедных еще больше, чем на моей родине. У нас голодают в голодные годы. Здесь же для многих вся жизнь как голодный год.
— Нищета — бедствие городов, — сказал Нуры Казым. — Если ты насытился Багдадом, не будем терять дни.
И друзья отправились в караван-сарай искать попутный караваи.
Дорога в Индию, какой бы трудной она ни была, прекрасна, ибо эта дорога в другой мир.
Меняя караваны, Махтумкули и Нуры Казым пересекли Месопотамскую низменность, горы Загро́са, хребет Кухру́д, пустыню Деште́-Лут и многие другие горы и пустыни и попали в страну белуджей.
Когда-то у белуджей не было единого правителя. Одни ханы признавали над собой власть Великого Могола, другие платили дань шаху Ирана. После смерти Надир-шаха правитель города Кала́та Наси́р-хан Белу́дж подавил сопротивление сердаров и беков, объединил все земли, племена и роды и провозгласил себя ханом Белуджистана. Правда, вскоре Насир-хан вынужден был признать над собою власть афганского Ахмед-шаха, но государство не распалось.
Случилось так, что несколько переходов нашим путникам пришлось совершить в одиночку, без каравана.
Пережидали они однажды полуденный зной у колодца. К этому же колодцу подъехало несколько всадников. На приветствия не ответили, пошептались между собой, и главный из них сказал:
— Я вижу, вы чужеземцы. И, должно быть, враги нашего Насир-хана. А потому я беру вас в плен. Имущество ваше и ваши верблюды — добыча моих людей, а вы сами будете моей добычей! Я продам вас в Калате, как рабов.
Тут люди этого человека набросились на Махтумкули и Нуры Казыма, связали им руки и вытолкали из-под навеса на солнце.
Грабители распотрошили нехитрую поклажу путешественников, поделили между собой добычу и, уморившись от споров, улеглись в тени подрема́ть.
— Я знал странника, посетившего Памир, — сказал Нуры Казым, морщась от боли в затекших руках. — Там есть дороги, которые местные люди называют оврингами. Дороги эти строят на отвесных скалах над клокочущими реками или над пропастями. Сами горцы об оврингах так говорят: „Путник, твоя жизнь на овринге дрожит, как слеза на ресницах“. Но я теперь вижу, что эти прекрасные слова относятся ко всем путешественникам.
— Увы, ты прав! — согласился Махтумкули. — От веревок болят руки, но хорошо бы заснуть, чтоб поскорее наступил вечер.
— Ты думаешь о побеге?
— Если случай представится, почему бы и не удрать, но я пока мечтаю о малом. О прохладе.
— Ты — истинный философ, Махтумкули! — засмеялся Нуры Казым. — Что ж, давай попробуем уснуть.
Их разбудил дразнящий запах сваренной в котле баранины.
— Неужели эти кочевники забудут о своих пленниках, как ты думаешь, Махтумкули? — спросил Нуры Казым.
— У кочевника душа широкая, как сама степь. О нас не сразу вспомнят, но не забудут.
И верно, курбаши[51], назвавший их своими рабами, развязал им руки и позвал доедать остатки в котле.
Махтумкули ел, но было видно, как портится у него настроение. А все от того, что один из разбойников, завладевший его дутаром, наигрывал что-то фальшиво, струны дребезжали.
— Да будь проклят тот час, когда меня родили на свет божий! — вскричал шахир и запустил в котел обглоданной костью.
— Почему мой раб кричит? — курбаши вскочил на ноги и схватился за оружие.
— Пусть твой нукер не мучает мой дутар. У моего дутара — соловьиное горло, а он его превратил в ворону.
— Вы удивительные люди, — сказал курбаши. — Вас взяли в рабство, и вы не проронили ни одной слезы. Вам скрутили руки и бросили на солнце, а вы — заснули. Теперь один из вас готов положить голову только за то, что мой нукер плохо играет на дутаре. Кто вы?
— Я — мударрис, — ответил Нуры Казым. — А мой друг — шахир.
— Ты можешь сложить о нас песню? — спросил курбаши.
— Могу, — ответил Махтумкули.
Ему дали дутар.
— Сначала дайте воды омыть руки.
Разбойники поглядели на курбаши.
— Полейте ему на руки. Только смотри, шахир, мы знаем толк в игре на дутаре и в искусстве стихосложения.
Махтумкули принял наконец дутар, закрыл на мгновение глаза, побледнел. И тотчас распахнулись его большие сияющие глаза, он ударил по струнам, которые зазвенели от радости, узнав руку хозяина.
— Да ты и впрямь шахир! — хлопнул в ладоши курбаши. — Только что-нибудь повеселей.
