— Ты прав, шахир! Не надо веселья. Пой, шахир, что тебе поется. Только — пой.
— Эй, джигиты! Вы поглядите на меня! — вскричал курбаши. — По моим щекам текут слезы. Не от сабельного удара, струны дутара защемили сердце. Пой, шахир, пой!
Курбаши горестно крутил головой. Разбойники сидели притихнув.
Песня закончилась, а Махтумкули играл, сам как бы вслушивался в степь, в розовые сумерки: не будет ли ответа песне.
Отложил дутар.
Тишина опустилась над степью.
— Верните им все! Верблюдов, пожитки, еду! — приказал курбаши. — О шахир! Каким великим даром наградил тебя аллах! Счастливый ты человек.
Ученые странники обошли весь Пенджаб, слушали многих проповедников, месяцами учились у мудрецов и пришли к заключению: как зеркала в храмах джайнов[54] повторяют до бесконечности отражение, так и знание древних уходит в необозримую даль. Они выяснили, что многие книги арабов и персов — это переводы книг индийских, что народов в Индии великое множество и говорят эти народы на великом множестве языков и что существует язык мудрых, имя которому санскрит, но на изучение его нужны многие годы.
Знание, как свет ночного костра, уводило их в глубь необъятной страны. От одного ученого отшельника к другому. Они одолевали горы, они забредали в цветущие, как сады, леса. Жизнь казалась им иной раз цветным редкостным сном.
Однажды утром они вошли в большое селение. Их остановила немота жизни. Брели по дороге две коровы — священное животное Индии корова хозяина не имеет, по она может забраться в жилье человека, и никто ее не посмеет ударить. Возле сгоревшего дома стоял одинокий павлин, распустив хвост, гуляли куры, но ни шума работы, ни детских голосов.
— Трупы! — воскликнул Нуры Казым, показывая на человеческие тела возле еще одного сгоревшего дома. — Здесь побывала чума. Бежим!
Махтумкули поймал друга за руку.
— Это не чума. Их убили. У мужчины в руках топор. Он оборонялся.
Они прошли через деревню. Нет, дома в ней сгорели не от удара молнии, а люди погибли не от мора. Деревня была расстреляна из пушек.
И следующая деревня была уничтожена, и еще одна.
— Мы идем по следам войны, — сказал Махтумкули. — Не лучше ли повернуть назад? Теперь людям не до наук.
Они повернули, но война охватывала страну; как пожар охватывает лес. Это была невиданная война. Дрались не князья между собой и даже не цари. Древняя Индия попала в когти британского льва.
Путешественники пробрались в северные княжества, которых война не коснулась. И здесь Махтумкули свалила болезнь. В пути они много голодали.
— Нет, не истощенное тело — причина моей слабости, — объяснял шахир свою болезнь, — истощился мой дух. Меня изводит бессилие ума перед разрушающим всевластием войны, причины которой мне непонятны. Неужели человек — худшее создание аллаха? Ни одно живое существо не приносит столько бедствия другим существам, сколько приносят одни люди другим людям.
— Скорее поправляйся, — подбадривал друга Нуры Казым. Мы уже полтора года в Индии. Тебя томит разлука с родиной.
— Сколько же времени я не видел своих детей? — задумался Махтумкули. — Как теперь живут геркезы — моё родное племя? Ты прав, Нуры Казым. Пора домой. Пора добытые знания отдать своему народу.
И сразу опечалился:
— Неужели мне придется расстаться с тобой, друг мой бесценный?
— Я поеду с тобой в Хиву, — ответил Нуры Казым.
— Со мной? В Хиву? Но до моего дома есть путь намного короче.
— Ты должен вернуться к своему народу улемом. В Хиве славится своей ученостью медресе Ширгази-хана. Учиться в медресе Ширгази-хана — значит приобрести уважение среди ученых.
— Мой отец тоже учился в Хиве. — Грустными стали глаза у шахира. — Не скоро мне быть в Атреке. Но ты прав, Нуры Казым. Чтобы принести наибольшую пользу моему народу, я должен пройти курс наук в медресе.
Долог и труден был их путь.
Первый человек, который им повстречался в Хиве, нёс на себе дверь.
