Курос несколько дней провел дома. Выходил только для того, чтобы купить на рынке самое необходимое. Питался скудно, надеясь таким образом стимулировать мозг для поиска нового яркого решения. Он взял на себя ответственность за бывшую ученицу. И должен удовлетворять ее потребностям. Но у него не хватало пороху. За четыре дня он лишь схватил простуду, вызванную суровой диетой, нехваткой витаминов и неисправным отоплением, которым он принципиально не хотел заниматься до тех пор, пока не увидит свет в конце туннеля. Придя к нему, Элени нашла его кашляющим и в мрачном настроении. Это ее встревожило. Вместо того чтобы играть в шахматы, она сварила ему шахматистка вкусный суп, который он соизволил съесть, не переставая брюзжать о том, что незачем уделять столько времени старому дураку.
Когда Элени уехала, надавав ему кучу советов, как лечиться, Курос, сидя в кресле, уснул. Ему снился какой-то путаный сон, в котором он шел по цветочному полю. Какие-то люди — кто именно, он не мог различить — делали ему знаки. Он шел к ним, но по мере его продвижения вперед цветочное поле увеличивалось в размерах. То ли потому, что шел он медленно, то ли поле было слишком большое, но ему никак не удавалось присоединиться к ним.
Проснулся он среди ночи, весь в поту. Какое-то время не мог понять, где он и что с ним. Наконец поняв, с трудом встал и пошел в спальню. Разделся и лег в кровать. В душе у него появилось какое-то предчувствие, точно привкус во рту, ощущение того, что что-то неотвратимое должно произойти.
На следующий день учитель проснулся бодрым, несмотря на мучившие его приступы кашля. Он сварил себе кофе и выпил его маленькими глотками. Внезапно у него мелькнула какая-то интересная мысль, но он тотчас забыл ее. Курос с досады как только не ругал свои старые мозги. Скромно позавтракав, он пошел прогуляться. Ему хотелось проветрить голову и свободно поразмышлять о том о сем — быть может, интересная мысль вернется. Придя с прогулки, возле самого дома он вспомнил. Идея была яркая и вместе с тем малоприятная, и первым желанием Куроса было отбросить ее, но тут в нем заговорила совесть.
Войдя в дом, он направился прямиком к буфету, выдвинул ящик и принялся настойчиво в нем рыться. В конце концов, выбросив на пол содержимое двух ящиков, он отыскал потрепанную кожаную записную книжку и победно потряс ею в воздухе.
После восьмого гудка хриплый заспанный голос отозвался на том конце провода.
— Только не говори мне, что ты еще спишь, — сказал Курос, без всяких предисловий приступая к делу.
— Я не разговариваю с грубиянами, — ответил голос, и трубку повесили.
Не смущаясь, Курос вторично набрал номер. Он был уверен, что любопытство одержит верх у его собеседника, и не ошибся — тот опять взял трубку:
— Кто говорит?
— Ты прекрасно знаешь, Коста, кто говорит, — спокойно и уверенно сказал Курос.
— Хочу тебе напомнить, — с достоинством отвечал тот, кого Курос назвал Костой, — что мы с тобой не разговариваем уже тридцать лет, и я не вижу причин нарушать эту милую традицию.
— Полностью с тобой согласен. Я и не хочу с тобой разговаривать. Я хочу, чтобы ты приехал ко мне играть в шахматы.
Наступило долгое молчание. Только неровное дыхание Косты указывало на то, что связь не прервалась.
— Ты, наверное, совсем ума лишился, — произнес старик на другом конце провода.
— Это нужно не для меня, — принялся объяснять Курос, — а для одной молодой женщины. Причем срочно.
— Не понимаю, какая может быть срочность, когда речь идет о шахматах, — отвечал совсем сбитый с толку Коста.
— Не понимаешь, потому что у тебя отсутствует воображение, — бесцеремонно заявил Курос. — Приезжай сегодня днем, я тебе все расскажу.
— С какой стати я буду это делать? — спросил Коста.
— Да с такой, что тебе страсть как этого хочется, — ответил Курос, моля Бога, чтобы это было правдой, и повесил трубку.
Несколько часов он лихорадочно ходил по квартире, пока не услышал, что в дверь позвонили. Облегченно вздохнув, он пошел открывать Косте.
То, что они оба состарились, не было ни для кого из них неожиданностью, хоть они и не общались лет тридцать. Разумеется, они видели друг друга в городе и на рынке — ничего не поделаешь, островитяне, — но ни разу словом не перемолвились.
И вот Коста стоял на пороге дома Куроса. Они сухо поприветствовали друг друга, воздержавшись от взаимных уколов, и Курос пригласил своего давнего друга войти.
