Он направился к двери, и перед уходом произнёс:
– Но самое главное, что ваша речь в суде войдёт в историю как одна из «30 великих речей, которые изменили мир». Выздоравливайте, мистер Томпсон.
Он вышел и закрыл за собой дверь.
Я считал себя самым умным. Самым хитрым. Мне доставляло удовольствие чувствовать себя не только хозяином моей судьбы, но и жизней других, будущее которых в глобальном плане зависело от решения процесса, которым я полностью манипулировал. И как только я подумал, что я самый сильный, тут же нашёлся кто-то, показав мне, что это не так. Меня переиграли. Я сам был частью плана чужой игры. Теперь у меня в голове сидит чип. Метод – не из гуманных, от корпорации, которая борется за высшую справедливость. Мои доводы в суде, о высшем благе от роботов – мне не обязательно было верить в это самому, главное, чтобы другие поверили. Теперь люди уверены, что роботы думают о людях. А не ошибкой ли было выигрывать это дело? Нет, мне нужно остерегаться самоубийственных мыслей. В конце концов мне не стоило о нём беспокоиться, ведь я и так не собирался никому рассказывать правду о своём успешно реализованном плане. А если я не собирался об этом рассказывать, значит чип и не сработает. Значит его как бы и нет у меня. Ничего не изменилось, верно? Да к чёрту всё это. Я был ещё слишком слаб, чтобы думать о чипе.
Я откинулся на подушку и вдохнул воздух полной грудью. Томас Томпсон – Глава Ассоциации людей-адвокатов. Я вкусил сладость этой фразы на губах. Мне она пришлась по вкусу.
Я вновь был на вершине.
Часть четвёртая. Сенат Роботов
Фрэнк Солдберг выглядел под стать делу, которому посвятил значительную часть своей жизни. Выглядел он внушительно. И тем более неловко было за ним наблюдать в данный момент. Неуверенно переминаясь с ноги на ногу, он не знал, как себя вести, а такое чувство посещало его настолько редко, что парады планет и солнечные затмения можно было наблюдать чаще. Фрэнк не знал куда деть свои руки, внезапно они стали казаться ему огромными и неуместными, они мешали ему куда бы он не старался их пристроить – в карманах, за спиной и, тем более, разведенные по швам брюк. Фрэнк был одет в чёрный дорогой костюм, сшитый по заказу. Такому крепкому и рельефному в плане мускулов человеку было практически невозможно одеться в классику в магазине, но Фрэнк не жаловался, индивидуально пошитые костюмы были идеальными по удобству, и далеко не каждый мог себе позволить подобную роскошь.
Фрэнк стоял посредине просторного холла. Каждый день он бывал здесь утром и вечером на протяжении последних девяти лет (неполных, двух месяцев не хватало до девяти, если быть точным), но только сегодня Фрэнк понял, насколько холл огромен. Наверное, потому, что Фрэнк стоял здесь наедине со своими мыслями, а не в окружении забот по долгу службы, как всегда. Сейчас он смотрел на дом, в котором находился совсем с другой стороны, впервые. И в окружающем его пространстве он почувствовал себя несоизмеримо маленьким человеком, значение жизни которого прямо пропорционально уменьшалось в связи с возникшей бедой. В душе образовывалось нечто наподобие пустоты. Фрэнк осознал эту мысль со всей чёткостью и возненавидел себя за неё. Он отвергал любые проявления подобных эмоций, да и чувств в целом. Смолоду жизнь преподала ему несколько уроков о том, что присутствие элементарных чувств (не связанных с его профессиональным долгом), влечёт за собой разрушительные последствия для него самого. Потому Фрэнк не был сентиментальным романтиком и не имел семьи. Он был профессионалом, бойцом. Когда дело доходило до вынужденного насилия (другого он не признавал), его рука ни разу не дрогнула. Потому из чувств он испытывал лишь одно – свой святой и всеобъемлющий долг, который и придавал его жизни значение. Сейчас он корил себя за то, что стоит здесь как мальчишка перед первым свиданием: нервничая, обливаясь потом.
