И вот он стоял перед черно-золотой стеклянной доской, на которой гордо сияла надпись: «Народный комиссариат тяжелой промышленности Союза ССР». Последние крохи веры в себя покинули его. Вот он сейчас, небритый, в несвежей сорочке и нечищеных сапогах, пройдет по ковровым дорожкам в огромную приемную первого заместителя наркома. И как же он представится секретарше? Бывший начальник шахты Слепко? Без сомнения, все приключившееся с ним уже известно. «А можно еще лучше: Здрасьте, я враг народа Слепко, прошу любить и жаловать!» Мимо проходили солидные люди с портфелями или, на худой конец, с кожаными папками в руках. Он видел себя их глазами: подозрительный тип, руки в карманах, благо рукавицы остались дома, даже без шарфа, пальто все в какой-то рыжей шерсти (привет с третьей полки). Последней каплей, заставившей Евгения Семеновича повернуться и сутуло заковылять прочь, была мысль о командировочном удостоверении, на котором, его собственной рукой было выведено вульгарное сокращение «Наркомтяжмаш». «Филькина грамота, а не удостоверение», – ясно понял он. Оставалось идти к Федору домой и ждать его там. «И это, пожалуй, правильнее с политической точки зрения, прийти именно домой, а не ломиться на службу», – убеждал он себя.
Как добраться до улицы Горького, знали все. Через каких-нибудь двадцать минут он вошел в знакомый подъезд. Лифтерша узнала его, заулыбалась, закивала. Дверь открыла Людочка, жена Федора Максимовича. Она страшно обрадовалась, заплескала ладошками, защебетала, не давая гостю произнести ни слова, втащила его в прихожую, стала стягивать пальто. Из высокого зеркала на Слепко глядел заросший трехдневной щетиной вахлак с красными кроличьими глазками.
– Извините, пожалуйста, Людмила, я ведь к вам прямо с поезда, – попытался он упредить недоумение хозяйки. Сама она, кстати, тоже выглядела так себе. Бледная, худая, в затрапезном халатике, из-под которого сильно выпирал живот.
– О, вы, я вижу… – указал он грязноватым пальцем.
– Я так боюсь, так боюсь, ведь скоро уже. Я-то не… Но Федя очень хотел. Ну вот и… Есть хотите? Сейчас Катька из магазина придет. Помните Катю?
– Честно сказать, не откажусь. А где у вас можно умыться и…? Я забыл.
– Там налево по коридору. Вы, Женя, надеюсь, у нас остановитесь? Федор Максимыч будет очень рад.
«Это вряд ли!» – подумал Слепко и сказал:
– Ну-у, не знаю. Не стоит, наверное. Можно, я у вас пока душ приму?
– Конечно, без никаких даже разговоров, полотенчико там возьмите, голубенькое такое с беленькой полосочкой.
Вымывшись и побрившись хозяйским «жиллеттом», Евгений Семенович навалился на омлет, компот и бутерброды. Хозяйка, безуспешно попытавшись его разговорить, пошла звонить мужу. Вернулась она заметно притихшей.
– Федор Максимыч просит, чтобы вы его обязательно дождались.
– Спасибо, я и сам бы хотел.
– Вы мне, Женечка, скажите только, у вас, что, неприятности? Серьезные?
– Да как вам сказать? – с самым беззаботным видом ответил он. – Кому-то, может, они и не очень серьезными покажутся, а вот мне…
– Ну что вы! Я уверена, вам совершенно не о чем беспокоиться, – заулыбалась Людочка. – Федор Максимыч обязательно поможет, вот увидите! Знаете что? Давайте, я вас пока спать уложу, вы же на ходу засыпаете, а Федя все равно поздно будет…
– Спасибо, – благодарно улыбнулся Евгений Семенович.
Он вдруг, совсем как ребенок, уверился, что здесь, в Москве, его беды действительно окажутся несерьезными и Федор легко их развеет. Ну, может, поехидничает только немного. Уснул он сразу как убитый и был очень счастлив во сне. Когда проснулся, в комнате было темно. Из-за двери раздавались женские голоса. Оттого что спал одетым, во всем теле чувствовалась неловкость. Он заправил рубаху в брюки, пригладил пятерней волосы, вышел за дверь и наткнулся на Катю. Та сильно раздобрела за прошедшее время и тоже выказала бурную радость.
– Встали уже! Людмилочка Иванна, они встали уже!
Его препроводили в большую комнату, где под потолком торжественно сияла хрустальная люстра. Раньше ее не было. Под люстрой стоял накрытый стол. Тут как раз пришел и хозяин. Оказалось, уже десятый час вечера.
– Что это, мамка, за иллюминация такая у нас? Чего не ложишься? Тебе беречься надо! – громогласно протрубил он с порога, махнув издали рукой Евгению Семеновичу. Жена, как былинка, прильнула к его массивной, отороченной каракулем фигуре.
– Мы тебя ждали, ждали, а ты все никак не идешь.
– Сейчас поужинаем, и ложись.
– Я уже поела, тебя не дождалась.
– И правильно сделала, иди давай, а мне тут с Женькой побалакать надо. Мы недолго.
Люда поцеловала мужа и ушла. Федор Максимович, вздохнув, подошел к гостю, пожал руку.
– Ну что там у тебя? Турнул-таки тебя Рубакин с шахты? Сегодня бумага какая-то пришла. Давай рассказывай, не жмись. Погоди, умоюсь только. Кать, как там у нас порубать?
– Все на столе давно! Остыло уже! – донеслось с кухни.
Они сели. Федор Максимович, быстро глянув в сторону двери, достал из буфета графинчик, стопочки, разлил.
– Ну, в чем там дело?
«Он что, ничего не знает?» – удивился Слепко.
