Дождь, похоже, кончился, хотя голая ветка яблони по-прежнему скреблась в окно, елозя по стеклу, будто живая. Казалось, этот царапающий звук и свист ветра сливаются в заунывную музыку вроде гнусавого плача гармошки. Попив чаю, Евгений Семенович с портфелем и двумя поленьями под мышкой прошествовал в более или менее прибранную комнату с «голландкой», где он спал. Оказалось, он забыл утром запереть окно, и ночной апрельский ветер гонял по ковру прошлогодние листья и всяческий мусор. Матерясь и опрокидывая по пути массивные стулья, он бросился закрывать. Надо же! Гармошка играла на самом деле! «Какому идиоту приспичило устроить сейчас концерт? Пьяный, конечно». Он растопил печь и улегся спать в холодную чужую постель.
Выйдя утром на крыльцо, Евгений Семенович опять услышал гармошку. Неумелые, прерывистые звуки доносились с противоположной стороны улицы. «Упорный!» – мельком подумал он и тут же забыл. Дела на службе шли тяжело. Не было ни людей, ни средств, ни помещения, хуже того – не было нужных документов, чтобы все это получить, организовать и построить. Кому-то приспичило разместить крупный проектный институт в затрапезном дачном поселке, даже не в райцентре. Иначе говоря, все было более или менее, но вертеться таки приходилось. Как и большинство предыдущих, день пролетел в разъездах, телефонных препирательствах, диктовке и чтении многочисленных бумаг. Он принял на работу еще несколько сотрудников, точнее – сотрудниц, по большей части – среднего возраста и со средним же образованием. Как-то так выходило, что штат укомплектовывался совсем не теми людьми, которые требовались для дела. К примеру, квалифицированных конструкторов почти не поступало. Полагая, что причина в неудачном расположении будущего института, Евгений Семенович отчаянно бился за то, чтобы перенести строительство хотя бы в райцентр. Под конец дня заявился один якобы конструктор и с порога потребовал благоустроенную квартиру, двойную ставку и много чего еще, потому что он, видите ли, кандидат каких-то там наук. Согласно сопроводиловке, этот самый Абрамсон выслан был из Ленинграда без права проживания в больших городах. Десяти минут общения с ним Евгению Семеновичу хватило, чтобы понять, что такого ядовитого скорпиона он еще никогда не встречал. Одна была надежда, что этого типа вскоре ушлют куда-нибудь по дальше.
Вечером, выпроводив словоохотливого монтера, Евгений Семенович задержался подышать у калитки. В воздухе запахло наконец весной, а с участка напротив по-прежнему доносилась идиотская музыка. Гармонист старательно выводил пару куплетов одной и той же народной песни про «тонкую рябину», сбивался, начинал сызнова, сбивался опять – и так без конца. «Вот ведь тоска! И так настроение паршивое. Как ему самому не обрыдло?» Натянув резиновые сапоги, он отправился на разведку.
Ветхая, сильно покосившаяся на сторону дачка подслеповато щурились на закат разнокалиберными оконцами. Часть стекол в них заменена была покоробившейся фанерой. К крыльцу вела засыпанная сосновыми иголками дорожка, но входную дверь перечеркивала пара косо прибитых досок. Тропинка огибала дом, очевидно, там был другой вход. Над крыльцом нависал маленький мезонин, когда-то обильно изукрашенный прихотливой резьбой. Белая дверная створка свисала наружу, удерживаясь на единственной петле. В темном проеме, свесив ноги между балясинами фальшивого балкончика, сидел человек. Кроме ног различить можно было только пятно седых волос, качавшееся из стороны в сторону. Человек блеял:
Голос был какой-то механический, неживой. И вся эта дача, окруженная больными, осыпающимися соснами, была неприятной, серой. Звуки старой песни, несмотря на дурное исполнение, мучили, терзали душу. Евгению Семеновичу сделалось нехорошо. Ему почудилось, что унылая пелена затягивает и чистое вечернее небо, усеянное мелкими позолоченными тучками, и зеленеющую на прогалинах землю, и его самого. Он повернулся и побрел к себе.
Весь следующий день мысли, против его воли, постоянно возвращались к странному гармонисту. Вернувшись с работы, он, стараясь не слушать, даже не глядеть в сторону той дачи, быстро прошел в дом.
