Свернувшись под одеялом, он скоро согрелся, но сон все не шел. Он поймал себя на том, что напряженно прислушивается к плаксивым звукам, пробивавшимся с улицы. Сколько Евгений Семенович ни ворочался, ни закрывал уши, избавиться от этого наваждения не смог. Он попытался понять скрытый смысл, какую-то логику в странном поведении соседа. «Ага, опять начал. Что-о стоишь, качаясь… Вторая строфа, третья. До самого-о ты-ына. Пошел второй куплет… нет, начал заново. Что стоишь кача-аясь… вторая, третья, четвертая… И опять все сначала. Первая, вторая, третья, четвертая, ну! Нет, еще раз, по новой. Мне же в пять вставать!» Укрывался с головой, засовывал голову под подушку – не помогало. Вконец измаявшись, он надорвал зубами край одеяла, выковырял оттуда кусок ваты и заткнул уши, после чего наконец уснул. Проснулся, как ему показалось, почти сразу. Из окна сочились сумерки. Но обнаружил, что уже девять, просто погода была пасмурная. «Скандал!» Небритый и неумытый, он пробкой вылетел на улицу и увидел у ворот свою служебную машину и спящего в ней шофера Васю. Бедняга встал в четыре и пять километров бежал до гаража, чтобы к половине шестого, как было приказано, подъехать к дому начальника. Сколько он ни стучал, все было напрасно. Выслушав с кислой миной жалкие и неправдоподобные объяснения, Вася молча завел мотор. Отъезжая, Евгений Семенович успел заметить нелепую фигуру в мезонине соседней дачи.
В обкоме, по счастью, не заметили опоздания. Когда очередь дошла наконец до Евгения Семеновича с его малопонятными, запутаными вопросами, он уже давно был на месте. Письмо жене удалось послать только вечером. Дав шоферу отгул, он пинком распахнул гнилую соседскую калитку. Там все обстояло по-прежнему: «рябина» склонялась и склонялась. Виделись только свисавшие ноги полоумного гармониста. Одна в зеленом матерчатом шлепанце, другая – посиневшая и босая. Левый шлепанец лежал на земле.
– Товарищ, здравствуйте! Товарищ! Можно вас спросить?
Гармошка продолжала всхлипывать, ноги висели без движения.
– Отвечайте! Эй! Я ваш новый сосед, Евгений Семенович Слепко. Начальник проектного института. Вы что, оглохли? Я к вам обращаюсь! – Все было бесполезно. В сильном раздражении Евгений Семенович сломал какое-то хилое деревце и ушел. В почтовом ящике лежало очередное письмо от жены. Тесть умер. Она писала, что понимает, почему он не сможет приехать на похороны. Сама она еще немного поживет с матерью, а потом, если все будет нормально, вернее всего, ближе к лету, приедет. Оставить работу в школе до окончания учебного года совершенно невозможно. В конце она спрашивала, почему он не пишет. Тон письма был почти чужим, Евгений Семенович расстроился. И тестя жалко стало, по существу, безобидный был старикан, и жену тоже, и себя заодно. Ну не мог он туда ехать. Может, и хотел бы, но не мог. Ни по работе, ни по чему. «Проклятая гармошка!» Евгений Семенович так разозлился на соседа, что весь вечер скрипел зубами. Заткнуть опять уши он не решился. Приснился ему все тот же гармонист, сидящий в темном дверном проеме и без конца наяривающий «Рябину». И во сне Евгений Семенович пытался призвать его к порядку, но не мог издать ни звука. Попытался дотянуться до свисавших сверху ног, не человеческих, а с раздвоенными копытами, но пальцы бессильно скребли шершавую стену. Хотел кинуть чем-нибудь в издевательскую козлиную харю – но не смог даже пошевелить лежавший на дорожке камушек. Мучительная истома охватила его, и он очнулся. Где-то развратно орал одинокий кот. Гармошка звучала очень ясно, словно бы прямо за стенкой. Заснуть снова ему так и не удалось.
Утром он расколотил ту самую чашку и едва не поджег дом, опрокинув примус. Оставшись, таким образом, без завтрака, Евгений Семенович, как был, в пижаме, побежал «разбираться с этим психом». Гармонист все так же торчал на балконе, разве что ноги поджал. И по-прежнему фальшиво наигрывал «Рябину».
– Эй, вы! – заорал Евгений Семенович. – Немедленно прекратите! Никому никакой жизни от вашей так называемой музыки. Вы играть-то не умеете! У вас слуха нету! Слышишь меня? Прекрати, говорю, а то хуже будет!
Старик никак не реагировал и, уткнув подбородок в острые коленки, продолжал свой бесконечный концерт. Лицо его было словно гипсовая маска. Маска недоуменной задумчивости. Да, теперь можно было рассмотреть его лицо: одутловатую щетинистую физиономию, обрамленную реденькими бесцветными волосенками. Евгений Семенович схватил валявшуюся на грядках ржавую лопату и принялся дубасить ею по бревенчатой стене. Ветхое строение сотрясалось от основания до крыши, казалось, оно вот-вот развалится. Грохот разносился, наверное, по всему поселку, и нередкие уже прохожие начали скапливаться за забором, привлеченные зрелищем скандала. Старик же как ни в чем не бывало продолжал свое занятие.
