«Я очень сильно скучаю по вас… по вам с Сережкой и жду, когда вы сюда приедете. Здесь совсем неплохо, мне обещают на днях сделать ремонт. Тогда зимой можно будет прекрасно жить во всех комнатах, а не только в двух больших, как сейчас. Представляешь, целых восемь комнат и еще всякие закутки и кладовочки, отличный погреб и подвал. Можно даже в прятки играть! Чердак тоже вполне хороший, со временем мы там что-нибудь организуем. Еще есть отличный сарай. Я понимаю, что ты не можешь сюда приехать, пока Михаил Алексеевич лежит в больнице. Но я совершенно уверен, что скоро он поправится. Я тут подумал, а что если им с Анной Францевной тоже сюда переехать? Места хватит, и тебе будет гораздо веселее. По-моему – неплохая идея». Евгений Семенович критически перечитал написанное. «Прямо скажем, – не Мопассан. Наталья наверняка надуется. Переписать, что ли? Неохота. И что я за… тюфяк? Жена, понимаешь, письма каждый день шлет на шести страницах, отец у нее умирает, а я уже третий день одного не могу закончить». Он обмакнул перо и продолжил: «Ты спрашиваешь, нужно ли везти мебель? Разумеется, нет! Здесь все есть, и посуда любая, и кастрюли, и самовар, даже картины. Так что приезжайте налегке, возьми только книги и одежду». «Хотя книги и одежда здесь тоже есть», – подумал он, но писать этого не стал.
Когда в начале января хмурый милиционер привел его сюда и сорвал печати с дверей, выяснилось, что прежние хозяева исчезли все сразу и внезапно. Причем произошло это вечером, и тоже зимой, но не меньше года или двух назад. Постели разобраны, одежда небрежно висела на спинках стульев, дверцы шкафов широко раскрыты. Одежды было много, разной: мужской, женской и детской. На полу валялись игрушки. В самой большой комнате, шикарно обставленной, накрыт овальный стол. На скатерти – шесть чайных приборов, вазочка, сахарница, коробочка с чем-то, может быть, с печеньем. Все это обильно запятнанное плесенью, успевшей почернеть и засохнуть. Чугунки и кастрюли на кухне сплошь покрывал этот отвратительный налет, – видимо, прежняя хозяйка не отличалась чистоплотностью. Повсюду валялся мышиный помет, но самих мышей заметно не было. Сбежали, верно, с голодухи. Что творилось в погребе, лучше не вспоминать. Все, что не стоило или очень противно было отмывать, Евгений Семенович повыбрасывал. Узлы с одеждой поплоше и ношеной обувью он отнес глухой метельной ночью подальше от дома, и повесил на забор. К утру все это исчезло. Хорошую же одежду упаковал в чемоданы и затащил на чердак. Ему совсем не хотелось, чтобы жена ее обнаружила, но, в конце концов, хозяева ведь могли и вернуться. Он подумывал, впрочем, не позаимствовать ли один костюм для себя и еще шелковое платье для Наташи, как специально на нее сшитое. Сказать ей, что купил на базаре. Но что-то его останавливало, так что костюм и платье оставались пока на чердаке. Туда же отправились игрушки поновее. «Если хозяева объявятся, – отдам, а нет – годика через три Сережке сгодятся. Что такого?» Ненужную рухлядь, фотографии и мыльницы с зубными щетками Евгений Семенович сжег в кухонной печи.
«Жду вас не дождусь, приезжайте скорее. Мне без вас совсем что-то тоскливо. Целую, Женя», – закончил он наконец многострадальное послание. Достал из портфеля банку с казеиновым клеем, заклеил. «Не забыть завтра остановиться у почты». Привалившись к теплым печным изразцам, он размечтался, до чего замечательно они тут заживут, как все у них будет хорошо, и в этой самой комнате они будут, как баре, пить по вечерам чай из красивых чашек. Здорово! Выйдя перед сном во двор, он почувствовал, что опять заморосил дождь. Мелкий, нудный, надолго. Из темноты доносилась «Рябина». «Он просто ненормальный! Повезло с соседом, нечего сказать!»
Евгений Семенович вернулся поскорее в натопленную комнату, переоделся в пижаму и залез в постель. Постельного белья, разных одеял и подушек набралось по комодам и сундукам много, даже слишком. Ветхое он без сожаления выкинул, а тем, что поновее – воспользовался. «Нужно же мне на чем-то спать! Какая на … разница? В гостиницах и поездах приходится пользоваться бельем, на котором спали сотни людей. А Наталье скажу, что оно казенное, как и все остальное. Между прочим, это даже не совсем вранье. Не забыть бы только метки спороть до ее приезда».
