Эльза пристально посмотрела в серьезное, омраченное лицо Рифа, и ее охватило мучительно-тоскливое чувство. Но когда она стала переводить взгляд с одного на другого из сидевших в комнате, с отца в качалке у печки на мать, дядю Фреда, Клэрис и Леона, сгруппировавшихся вокруг стола, – ей показалось, что самый воздух в комнате был пропитан враждебностью не только к Майклу и Мейлону Брину, но ко всем Кэрью.
– Правда, я ничего не знаю об этом деле по существу, – произнесла она холодным, беззвучным голосом, – но не думаю, чтобы Майкл захотел сделать что-либо дурное.
Она замолкла, увидев усмешку на лице Рифа.
– Очевидно, Эльза, ты не видишь ничего дурного в том, что Майкл Кэрью берет деньги у жалких бедняков в Балке и у доверчивых дураков в Сендауэре и Гэрли и раздает им взамен пачку красиво разрисованных акций. Бедняки в Балке не в состоянии выдержать потерю и бочонка картофеля, и Майкл Кэрью, черт возьми, прекрасно знает это!
Обвиняющий голос Рифа поднимался все выше, а Эльза сидела неподвижно, устремив взгляд на свои крепко сжатые руки, которые она положила на стол. Она не могла сдержать разраставшееся в ней негодование, от которого она вся дрожала, слушая Рифа.
– Разве Майкл украл у них деньги, Риф? – спросила она. – Разве они не были в здравом уме? Или не знали, что делают? Разве может быть когда-нибудь полная уверенность в исходе спекуляции? Я не вижу, какое у них основание упрекать Майкла за то, что они сделали сами.
– За то, что они никогда бы не сделали сами, – колко возразил Риф, – если бы не те заманчивые перспективы, которые рисовал им Майкл Кэрью. Кэрью всегда были в этих местах чем-то вроде маленьких богов, Эльза, и ты прекрасно знаешь это. Если Кэрью говорит, что в дело стоит вложить деньги, то девять десятых жителей в окрестностях дадут на это деньги.
– Все Кэрью на один лад, Эльза, – внезапно вставила мать, – какой смысл тебе отрицать это? Они удерут с тем, что сумеют удержать, вот и все.
– Что они вам сделали? – спросила Эльза.
– Они достаточно нам сделали, – вмешался вдруг отец. – Господи Боже, девочка, неужели ты уже все забыла, что произошло?
Острая боль ударила в сердце Эльзы. Разве не лежала она на пороге сеновала в один жаркий августовский день и не смотрела оттуда на пышно одетых женщин Кэрью и на их необыкновенного маленького мальчика, в то время как ее сердце мучительно болело при мысли о спящем наверху Рифе и об испытываемой им боли?
– Я… я не забыла, – сказала она голосом, который дрожал так сильно, что едва не сорвался. – Но все эти жадные, мелкие душонки в Сендауэре… эти Уитни и прочие… пока они рассчитывали, что сделают деньги с помощью Кэрью, они все ласково улыбались им и льстили. А теперь, только потому, что у кого-то возникло сомнение, они готовы всех Кэрью разорвать на части. Так им и надо, если они потеряют все до последнего медяка!
Риф посмотрел на нее, и она почувствовала, что готова разрыдаться.
– Ты не думаешь так, Эльза, – сказал он изменившимся голосом. – Ты не можешь так думать! Ты до сих пор еще настолько наша, что не можешь желать чего-нибудь подобного.
Мать Эльзы заговорила, не поднимая глаз от своего шитья:
– Нет, нет. Она не наша. Она одна из Кэрью. Женщины Кэрью никогда не видят ничего дурного в своих мужчинах, что бы те ни делали.
Эльза отодвинула свой стул от стола и встала. Она не в состоянии была говорить. Повернувшись, она прошла в кухню, где взяла со стола свою шляпу и сняла висевший на стуле жакет. Надев нервным движением шляпу, она вернулась в комнату. Дядя Фред гадал на кофейной гуще, наклоняя свою чашку в разные стороны, в надежде найти счастье. Стив Бауэрс тяжело вздыхал и говорил: «Пора идти спать!», но продолжал сидеть перед печкой, качаясь взад и вперед. Леон за столом лениво тасовал карты. Риф вынул папиросу и медленно ее закуривал. Клэрис собиралась идти домой и встала, чтобы взять свою шляпу и жакет.
Каждая деталь этой сцены с болезненной четкостью врезалась в мозг Эльзы. Здесь была группа людей, к которым она больше не принадлежала. Сама ли она отдалилась от них, или они оттолкнули ее от себя? Она не могла сказать.
