Мы заняли столик у окна в кафе с неброским названием «У тещи на блинах», где нам принесли по порции удивительно вкусного острого мяса с гарниром из свежих овощей и салата. Потом по порции еще какого-то салата с рыбой и тарелку сдобной выпечки с разными начинками — с грибами, мясом, яйцом и луком, со свежими ягодами, творогом и еще бог знает с чем.
К выпечке подали сметану и несколько соусов в отдельных горшочках. Дима принялся жадно поглощать пищу, а я с ненавистью глядела на него и мучилась, не зная, куда пристроить проклятый букет. На заставленном тарелками столе места для него было слишком мало. Я тоскливо смотрела на мента, лопающего свой обед, и думала, как он не похож на интеллигентного профессора Зайцева, который ни за что не стал бы набивать себе брюхо, а постарался бы развлечь даму умной беседой об иероглифах и мумиях.
— Мы установили личность убитой, а еще Васька Платона нашел, — на секунду перестав жевать, выпалил Дима. — Тот прятался на квартире своей сестры.
Я вздрогнула и передумала царапать ему физиономию. В конце концов профессор что-то не торопится звонить, а Дима, вот он сидит. Как говорится, лучше синица в руках, чем журавль в небе.
— И кто она? — спросила я.
— По паспорту, — пояснил мне Дима, видно, считая круглой дурой, — убитая — Людмила Владимировна Сироткина, 1967 года рождения. Проживала на проспекте Просвещения в отдельной двухкомнатной квартире, где и была прописана. Соседи ничего про нее сказать не могли.
— Так тихо жила? Или дом новый?
— Нет, дом старый, а вот жила наша Людмила там всего пару недель. Квартира эта принадлежит Евгении Станиславовне Литше, раньше там жил ее сын, но хозяйка сдает ее вот уже второй год. Сын у нее находится в колонии, отбывает наказание за ограбление в нетрезвом виде продуктовой палатки. Никаких связей между двумя женщинами не выявлено. Литше видела свою квартирантку всего один раз, когда заключала с ней договор в агентстве. Та сразу же заплатила за два месяца вперед.
— А где она работала? Я имею в виду Сироткину.
— Этого нам выяснить не удалось. Ни трудовой книжки, ни каких-либо других документов, кроме паспорта, только что обмененного, нам найти не удалось. Остается предположить, что либо она хранила их в другом месте, а не у себя в квартире, либо никаких документов, кроме паспорта, у нее и не было.
— Так не бывает, — сказала я, припомнив ящик секретера в квартире моих родителей, плотно, под завязку забитый различными свидетельствами, полисами, удостоверениями и дипломами. Кроме того, там же лежали и многочисленные копии документов, а также паспорта.
— Бывает, — уверил меня Дима. — Зато нам удалось обнаружить на квартире Сироткиной три тысячи пятьсот рублей и четырнадцать тысяч долларов.
Я присвистнула.
— А записная книжка или что-нибудь вроде этого? — спросила я.
— Ничего, — развел руками Дима.
— А как вы вообще дознались, что убитая именно Сироткина? — наконец догадалась спросить я. — Ведь возле тела не было никакой сумочки. А в комнате Платона вы тоже вроде бы не нашли следов пребывания гостей.
— Паспорт обнаружился в коридоре, — сказал Дима. — Лежал себе спокойно на полу возле комнаты этого Петра Семеновича. Там у него вешалка, сплошь завешанная какими-то старыми ватниками.
Вот под ними паспорт и валялся. Мы его чудом обнаружили. Спасибо вашим братьям, которые ремонт в квартире затеяли. Очень, кстати говоря, благородно с их стороны, жильцы на них прямо молятся. Мол, бандиты вломились, все разорили, а потом пришли добрые молодцы и все исправят. Да еще бесплатно.
Они у вас всегда такие бескорыстные? Или только когда грешок за собой чуют?
Я оставила его вопрос без ответа.
— Ну, а когда парни затеяли сдирать обои со стен, то случайно обрушили вешалку Петра Семеновича, — продолжил Дима — Тут паспорт и обнаружился. А дальше все уже было просто.
Но самое интересное он оставил на десерт. И только я приступила к уничтожению восхитительного сооружения из шоколада, бисквита, нежнейшего сливочного мороженого, желе и свежих фруктов, которое на вид было так же прекрасно, как и на вкус, Дима сказал:
— А раны, обнаруженные нами на теле убитой и принятые за следы колющего оружия, на самом деле частично действительно следы от острого куска арматуры, а частично — следы человеческих зубов.
Я вздрогнула и перестала чувствовать вкус своего десерта.
— В самом деле? — пробормотала я. — И кто же ее кушал?
— Не кушал, а кусал, — поправил меня Дима. — А еще правильнее сказать, терзал.
Мне стало окончательно неуютно сидеть с этим типом за одним столом. А с другой стороны, что я хотела? Мент ведь, вот и разговоры у него про трупы.
Надо было профессора о встрече умолять, тогда бы и наслаждалась беседой. А так ведь знала, на что шла.
— И кто ее терзал? — спросила я и торопливо добавила:
— Когда мы увидели убитую, то она уже была вся истерзанная.
