Известный берлинский этнограф Бастиан описывает камлание виденного им бурятского шамана. Старый шаман в присутствии трех своих учеников, помогавших в гадании, ночью, в полуосвещенной огнем юрте, метался с диким топотом и порывистыми скачками по кругу, призывая духов монотонным пением, придерживаясь рифмованного каданса. Когда заклинатель приближался к ученикам, то они падали пред ним ниц, сложив руки, и наставник касался их голов двумя жезлами, которыми он махал во время камлания. Спутник Бастиана задал вопрос относительно потерянного в дороге ящика. Ученик положил осторожно лопатку на уголья и обложил ее тонкими деревянными щепками, поддерживая огонь так, чтобы поверхность равномерно обуглилась; тогда он с почтительным видом, держа лопатку щипцами, передал ее своему наставнику, который плюнул на нее несколько раз и внимательно со стонами и конвульсивными потягиваниями рассматривал трещины. Ответ был, однако, неопределенный и неясный[300]. Г-н Позднеев приводит в своих образцах народной литературы монгольских племен одну интересную ворожебную песню бурятского шамана. Она пелась, по-видимому, перед отправлением бурята на охоту и напоминает ему об обязанностях относительно русского правительства:
Другой образчик шаманской молитвы взят г-ном Позднеевым из бурятской грамматики Кастрена. Она отличается от предыдущего заклинания тем, что происходила на общественном молебствии
