— Я не поеду, — замямлила Ася, — чего я там не видела. Мне брат рассказывал, что там смотреть нечего.
— Как это нечего? — изумилась класснуха. — А дворец пионеров, а цирк? Слоны, тигры.
Ася ответила неискренним сочувствующим вздохом. Она спиной чувствовала незримые и понятные взгляды одноклассников. Им, конечно, хорошо, они с матерью не ссорились.
После классного часа к Асе подошла Лена Скойгородова.
— Одолжить?
— Лучше не надо, — отказалась Ася. — Я просто не хочу, не хочу просто.
— Меня -то не обманывай. Ты же первая орала, что хочешь!
Фиг с ней с Пермью. Проживу. С марками беда. К Гульназ смотаться? Может, даст.
Ася стояла на автобусной остановке и дрожала от холода. Дырявые сапоги промокли еще с утра. В кармане последние двадцать копеек, за билет — пятнадцать. Если Гульназ не окажется дома, то возвращаться будет не на что. Подъехал автобус, Ася долго пыталась в него протиснуться. Толпа давила, пихала, уговаривала — двоим удалось проникнуть в нутро, боясь вывалиться наружу, тут же потребовали закрыть дверь. Оставшиеся толкачи подсобили дверям выправиться, отчаянно похлопали автобус по заду, словно отправили кобылку в поле. Пропустила еще два автобуса. Голодная, холодная поплелась домой.
Мать стояла на столе в зале, и усердно махала лыковой кистью по потолку. В этот момент она была похожа на высоченную статую Свободы. Тяжелые брызги извести длинной очередью летели в разные стороны и острыми стрелами красили окно, стекла серванта, экран телевизора. Газетами был укрыт только диван, все остальные газеты были кучей свалены в углу. И зачем, спрашивается, Ася все утро расстилала их по полу? Старалась упрятать бордюры, углы.
Мать опустилась со стола на табурет, на пол. Громко потащила стол по полу, грохот пошел такой, словно тарахтел застрявший в грязи трактор. Сначала известь в тазу пошла рябью, а потом стала выплескиваться через края. Помогая матери, Ася схватилась за стол.
— Я в спальню, а ты за полы, — бросила мать через плечо и вновь полезла на стол.
Пол основательно залит известью, словно красили не потолок, а именно его. Начался нескончаемый процесс вытирания, полоскания, выжимания. Ася долго кружила мокрой тряпкой на одном месте пока не проявлялись коричневые доски. Прозрачная вода быстро превращалась в молоко, сметану. Становилась настолько густой, что ею можно было вновь белить стены.
Мокрые шлепки кисти по потолку в соседней комнате придавали тишине какой-то зловещий смысл, будто хлестали младенца по щекам. Время от времени в воздухе трепетал фальшивый материнский фальцет: «Ай былбылым, вай былбылым /Агыйделнен камышы;(Ай соловей, мой соловей… В речке Белой камыши). Ася на корточках переступала навстречу 'белой реке», бесконечно наматывая на тряпку отвратительное настроение. Это делало ее похожим на пловца, который барахтался в волнах и понимал, что скорее утонет, чем выплывет. Время от времени она меняла воду в тазу. Плотная вода уползала в дырку слива, а из крана легкой струей шла свежая волна, брызгала на дно тазика глухим эхом Асиных вздохов…на восьмом, девятом заходе они уже походили на крик о помощи. Проявление чистого пола замедлялось приглушенными телефонными звонками классной. Ася выныривала из глубины, дергала трубку и врала, что матери нет дома. Сейчас еще рано просить денег, сейчас Ася домоет пол, и может быть наступит материнская милость, и тогда, пожалуйста, сколько угодно говорите с матерью. Она не посмеет отказать учительнице, заодно с удовольствием пожаловаться на нерадивую дочь, упрекнет школу в плохом воспитании… Ася потянулась под трельяж, чтобы отключить телефон, и тут в комнате проявилась мать.
— Кто там постоянно звонит?
— Класснуха. — Ася оглядела пол. Вроде неплохо, местами пол просох белесыми кругами, стал словно иней на окнах, но матери наверняка понравится.
— Чего хочет? — Лицо сморщилось, известковые веснушки ринулись навстречу пигментным пятнам, на морщинах слились в полоски и реки.
— Пятнадцать рублей на экскурсию в Пермь.
— Еще не хватало…
«Кто бы сомневался!» — вздохнула Ася и вздрогнула от звонка.
— Да, да, здравствуйте…Ах, да, да в Пермь? Впервые слышу. Да она ничего не говорила. Конечно! Конечно…Завтра принесет.
Мать положила трубку на место и будто глотнув извести, ошалело закашлялась, огляделась, бормотнула что-то про заразу и сволочь, взяла кисть и снова полезла на стол.
— Там надо еще на марки, — задрала голову Ася.
— У отца проси. В Пермь она захотела! Вот ведь дрянь! Одни убытки. Да лучше бы я поросенка купила, откормила на мясо. Да от волка больше пользы, чем от тебя.
— От волка-то какая польза? — не удержалась Ася.
В Асю полетел солидный шмат извести. На чистом полу за ней появился пустой силуэт в ореоле брызг.
— Совсем ополоумела! Я два часа мыла!
— Еще помоешь. — И столько в этом голосе было презрения и отвращения, что Ася взорвалась.
— Да пошла ты…! — разоралась она. — Сама мой!
Мать словно с цепи сорвалась. Забыв о ремонте, ходила за Асей следом и говорила, и говорила. Впервые Ася поймала себя на мысли, что научилась не слышать.
