Ася все детство просила отца выписать «Мурзилку», «Веселые картинки», но дело в том, что отец финансово мог позволить только два издания: обязательные для советского человека «Труд» или «Правду» и второе на выбор. Отец выбирал программу передач — узкая полоска газетной бумаги, где один раз в неделю обещали мультики. Ася «Труду» радовалась больше, чем «программе», во-первых, по весу тяжелее, во-вторых, на последней странице иногда маячило хилое оконце юмора. Вырезала картинку, вклеивала в альбом, а все остальные газеты — никто не отменял ежегодную норму макулатуры для школьника — двадцать килограмм.
Ася вернула «Чаян» в узкий паз почтового ящика пятнадцатой квартиры, прошвырнулась по другим. «Правда», «Правда», «Правда», «Труд», «Известия», «Советский спорт», «Пионерская правда». Жаль, что в этом году никто из соседей не выписал «Пионер» — хороший журнал.
Когда открыла дверь в квартиру, в голове заклокотало от расстройства. Словно продолжая схватку с семьей, мать затеяла ремонт. В прихожей стоял запах извести, краски. Все вокруг завалено кистями, пустыми жестяными банками из-под сгущенки и сухого молока. Мать сидела на полу и колдовала над смесью извести и колора. Теперь две недели квартира будет похожа на поле боя после набега врага.
С кислой миной Ася перешагнула банки, проскользнула в свою комнату, прикрыла дверь, надеясь, что мать не заметит ее присутствия. Как же? Разве пропустит? Мать демонстративно распахнула дверь, села в проеме и давай мешать свои отвратительные смеси. Только и слышно шлепки, стоны, ругань. Слова все крепче и громче. Ася оглянулась. Мать держала жестянку на весу, а с нее на пол капало известковое молоко. Перелила в другую, принялась вымешивать палкой — у второй банки рваным кругом вывалилось дно. Горячая пушенка ухнула на пол, брызнула на шкаф, стены, халат матери. Мать ничего понять не может, принялась исследовать: крутит, вертит, щупает. Жестянки новые, только вчера с работы притащила. Да штоб тебя! — озверела она, когда закапала следующая.
«Хоть бы газету подстелила» — вздыхала Ася, наблюдая, как мать следами белит тропинку от прихожей к туалету, кухне, спальне, залу. Подсказать, так ведь взбеленится. Застелить нечем, на прошлой неделе сдала макулатуру. Обычно мать ремонтом занималась весной, а тут, понятно, что тут… это у матери от обиды мозги поплавились… теперь отцу придется двигать мебель, а Асе отмывать.
«Бах! Бах! Бах!» Зараза ядовитая! — переставляла мать банки, металась по коридору, ширила белую реку.
Ася поняла, что в этот раз известка оказалась свежей. Пол, наверное, сожрет и не заметит — ай-лю-лю, соседи здрасти, не хотите ли напасти?
У Аси от ужаса даже в голове бухнуло и закипело. Она выскочила в коридор, спустила на полуторный этаж, и ловя занозы от узких пазов деревянного ящика, стала выдергивать газеты. И даже не думала, что вдруг кто-то увидит. Опомнилась, когда хлопнула подъездная дверь — остались две последние квартиры на верхотуре. Раньше до них не дотягивалась, а теперь доросла. На ощупь — одна пустая, в другой есть газета. Грубо выдернула, из газеты вывалился конверт, шлепнулся на пол — звук одинаковый, как у шагов. Конверт лежал молча, а шаги приближались. Скоро будут здесь. Быстро подняла конверт, сунула не глядя, куда попало.
В общем, перепрыгивая через две ступени рванула домой, грохнула пачку газет перед матерью.
— Пол накрой.
Мать злорадно усмехнулась, стала в таз лить воду. Как вулкан Везувий, закипели камни, стали щедро разбрызгиваться по сторонам. Острое раздражение Аси прервал дверной звонок. И вовремя. Иначе бы сейчас прорвало на истерику. После такого выпада просить деньги точно бесполезно.
Ася дернула засов, впустила в дом соседку с четвертого этажа, и тут же заметила написанную ручкой цифру пятнадцать на полях газеты. Обомлела. Соседка сейчас точно сфотографирует свою почту. Но соседка недоверчиво уставилась на бардак в прихожей.
— Никак ремонт затеяла?
Мать двинула платок на затылок, тыльной стороной ладони утерла лоб.
— Известка зверь!
— Где брала?
— На картошку выменяла.
Ушли сплетничать на кухню. Сегодня кажется пронесло…
Сразу после звонка весь класс вошел в кабинет класснухи. Вера Мамонтовна проверяла тетради. По опыту знала, что после занятий несколько минут — время пустое. Пока рассядутся, перебухтят, переобуются, обменяются претензиями, домашками, тетрадками. Для классного часа необходим особый настрой, иначе все вкривь и вкось, как слякоть.
— Достаем дневники. Записываем. Марки ДОССАФ — пятьдесят копеек. Комсомольские взносы — две копейки. Марки в фонд мира — пятнадцать копеек. Итого шестьдесят семь копеек до понедельника.
Класс разорвал вздох недовольства.
— Мне что, на панель идти? — выдавила Лариса Конева.
— Конева, ты где такого набралась?
— Надоели ваши марки.
— Это не мои марки, а государственные. Мы должны помогать бедным странам, нашим братьям. Как вы советские дети можете так рассуждать? Короче, шестьдесят семь копеек в понедельник или по русскому за четверть тройка. Мурзина, тебя это касается особенно. Ты единственная не сдала за Пермь.
