В хоре Ася продержалась только одно занятие. Игнесса Львовна все никак не могла найти ей место, то ставила слева во второй ряд, то справа в третий. Ася делала глубокий вдох, на выдохе выдавала фальцет, провоцировала Игнессу Львовну на хохот, раздражение.
— Мурзина, смотри за моей правой рукой, я тебе покажу, когда именно тебе вступать.
Но вся засада в том, что Игнесса Львовна бесконечно махала, кивала, кланялась, и Ася искренне не понимала, когда ей надо начинать петь.
— Раненая птица, — артикулировала учительница, — в руки не давалась… — Мурзина! Следим за руками… раненая птица, птицей оставалась… Мурзина опоздала…люди великаны, есть у вас винтовки… Мурзина!..Господи!..девочки снова, со второго акта, третий куплет…Мурзина, внимательно, пожалуйста, — … не убивайте зря! — палочка Игнессы Львовны нацелилась в сердце Аси, — не убивайте зря! — учительница постучала палочкой по пюпитру, словно сама сдерживалась от убийства.
Если бы Ася осталась в хоре, то сейчас бы тоже готовилась к фестивалю. Мало того, что Екатерина Алексеевна не взяла ее в сольную программу так еще отстранила от участия в фестивале в составе оркестра. — Ну как тебя угораздило? — искренне переживала она, разглядывая Асины руки, изъеденные известью. С того момента, когда Ася отмывала полы, прошла неделя. За это время болячки перестали расти, начали подсыхать, покрываться коростами, только одна гноилась. Но как назло именно на нее приходился гриф инструмента. — Не переживайте! — роптала Ася, таясь, сжимала кулачки. — У меня получится! Домр ведь не хватает, а я алоем вылечусь, честно! — умоляла она и как собака преданно заглядывала учительнице в глаза. Потом схватила инструмент, медиатор: тремоло, тремоло, удар, проигрыш. Рука летала, ловила ноты. Не заметила, как об струну сорвала коросту. Когда на грифе появилась розовая растяжка, учительница прикрыла ладонью струны, остановила. — Не майся дурью! Иди домой лечить руки.
Сейчас она завидовала энергии, с которой Игнесса Львовна мерила туфли. Чувствовалось прекрасное настроение, интерес к жизни.
— Наш хор, — хвасталась учительница, — прошел отборочный тур на фестиваль Чайковского.
Зависть с усиленной силой полоснула сердце Аси. Почувствовала себя никчемным нахлебником музыкалки — имела свои два урока на домре, урок сольфеджио, оркестра, баяна — и все.
Мать хмуро обошла теток и потянулась к сапогам-чулкам. Новое чудо, словно к лаковым ботинкам были пришиты лаковые гольфы. Новинка еще непривычная, не обласканная. На нее пока сподобились только отчаянные модницы. Еще для такой обувки нужны ровные тротуары и стройные ноги.
— Хочешь? — мать развернула сапог перед Асей.
Издевается! — поняла Ася. Но с удовольствием потянулась мерить. Хоть секунду постоять. Продавщицы такие сапоги пацанкам мерить не разрешали, ворчали, вытягивая из рук, гнали прочь. С родителями — да, с родителями можно. Мерьте на здоровье.
Померила. Как ни странно, сапоги идеально легли на ногу, обхватили голенище красотой.
— Сколько? — обернулась мать к продавщице.
— Шестьдесят пять!
У матери не дрогнул ни один мускул, гордо продефилировала к кассе.
Ошарашенная Ася сидела рядом с Игнессой Львовной на лавке и точь-в-точь как учительница веером, качала ноги, притоптывала, переставляла с пятки на носок.
— Очень красиво, — похвалила учительница и вытянула свои ножки. — Как вам?
— Да-да, — кивала Ася, растерявшись, что учительница обратилась к ней на вы.
— Покупаем?
— Ага.
Игнесса Львовна ушла в кассу, а мать уже вернулась и теперь ждала, когда сапоги завернут в белую (тоже странно) вощеную бумагу.
После обувного зашли в соседний магазин одежды. И тут мать вновь поразила Асю тем. что купила коричневую куртку с золотыми пуговицами. Больше, конечно, понравились пуговицы, чем куртка.
Вчерашний день не укладывался у Аси в голове. Она одновременно была измучена прошлым и настоящим. Страшно радовалась, что за последние сутки мать изменилась. Маленький ад, полыхавший последние две недели, похоже сменился на благостное настроение. Вечером, когда Ася кружила перед отцом в обновках, мать сидела в кресле и казалась безобидной, смиренной и даже жалкой.
Отец ютился поодаль на диване и бесконечно хвалил.
— Хорошо, хорошо, хорошо, — кивал на унты, сапоги-чулки, коричневую нейлоновую куртку с золотыми пуговицами.
Накружившись, Ася собрала весь скарб, понесла в свою комнату. Со стены приветствовал олимпийский мишка. Его уже оттерли от синей краски. Скорее всего, пока Ася ходила за хлебом, отец заставил мать восстановить рисунок. Ася этих подробностей не знала, да и не хотела знать. Важно, что мишку вернули. Она привыкла, что он радостно встречал ее из школы, подмигивал, подбадривал. Правда, при восстановлении он немного пострадал, стерся край левого уха, на поясе пропали четыре кольца из пяти, но самое главное осталось — осталась его светлая улыбка.
