— Осторожно! — Ася потянула Дрыща на себя.
Дрыщ попытался ее обнять. Ася резко отшатнулась. Он все-таки нежно обнял, провел рукой по волосам. Раньше никто не позволял себе ничего подобного. Доля секунды тепла. Потянуло, завертело, закружило, словно во время кораблекрушения океан проглатывал корабль.
— Да уйди ты, — испугалась Ася. — Еще увидит кто!
Дрыщ задумчиво хмыкнул.
— Как мне хочется сесть в автобус и уехать далеко-далеко, — признался он.
— Дурак! — пискнула Ася, испугавшись такого же желания. — Отстань, мне надо бежать.
— Давай провожу.
— Не надо. Я уже дошла.
Ася открыла дверь ключом, прошла в пустую прихожую. У окна на кухне за столом сидела девочка лет шести и ела яйцо сваренное крутую. Откусывала мелкими кусочками, словно снимала с шишки скорлупу. Тонкие ручки, ножки, косички дрожали от холода. Трусы и майка с рисунком мелких кубиков лишь прикрывали тело, но никак не согревали. В квартире одинокая девочка, одинокая занавеска, одинокая кастрюля, за стеклом — одинокая сваленная ель. Ее мощные корни, вертикально взвинченные вверх, достигали окон. Когда они с Верой лазили по этому дереву, Ася сравнивала корни с гигантской медузой, а сейчас, после встречи с Дрыщем, корни казались затейливыми узорами. Неожиданно в переплетении корней уловила лик прекрасной девушки, сделав пару шагов по коридору, придумала, что губы девушки стремятся к губам юноши. Шаг в сторону — и вот он, этот успокаивающий нежный поцелуй. Как плавно искривлены корешки, как витиевата фантазия природы. Даже в обрушении дерево продолжало радовать взгляд.
— Сегодня ты будешь сидеть со мной? — улыбнулась девочка. — Я Катя, а ты?
— Я Ася.
— А ты любишь червяков?
— Зачем? — невпопад ответила Ася.
— У меня целая банка. — Катя спрыгнула с табуретки, побежала в комнату. — Они конечно дураки, но такие здоровские.
Ася смотрела на стеклянную литровую банку, полную черноплодной земли. Червяков она не видела.
— Ты не бойся. — Катя бесстрашно затрясла банкой, попеременно переворачивая и опрокидывая. — Ну где же вы? У нас гости, а вы прячетесь. Выходите. — Катя отвалила капроновую крышку, сунула руку в банку. Червяк, которого она вытащила был длинным и жирным. — Это мой любимый. На, подержи. Да не бойся, не укусит.
Асю от омерзения замкнуло, кажется она заискрилась и оплавилась.
— Мне неудобно, но я не перевариваю этих…ну там всяких… тварей. Тараканы, клопы, червяки.
— Глупо, — философски заметила Катя и заученно затараторила. — Они очень полезные, удобряют почву, старые листья уносят под землю, своими тоннелями рыхлят землю. А твердую землю прокусывают, проглатывают, пропускают через себя. Реге-не-рируют. Еще не научилась говорить это слово. Мама легко его говорит, а я не очень. Пошли еще накопаем, там под корнями сваленного дерева их кучи, живут семьями.
Ася молчала, обдумывая, как вежливо увильнуть. Копать червяков — ничего интересного! Ни-че-го! А через дорогу, в кафе у матери сейчас самое жаркое время, кто увидит, что она прогуливает школу, обязательно передадут матери.
Катя уже оделась и теперь стояла в прихожей, нетерпеливо ударяя железным совочком по железному ведерку. Звучало это не как попало — а как трензель, музыкальный треугольник. Он прекрасно создавал образ востока, колокольного звона.
— Червяки — это так обворожительно, — уговаривала Катя Асю.
Червяки! Обворожительно! Совсем несовместимые слова. Ася просто терялась.
— Я не могу, — показала она травмированную куртку.
— А ты надень мамино пальто. — Катя раскрыла шкаф.
Их четыре, самое красивое синее, с вышивкой по подолу золотыми нитями.
— Вообще-то это неудобно, — озадаченно произнесла Ася и представила, как царским подолом будет елозить по земле.
Катя, разгоряченная детским азартом, затеяла спор.
— Ты что? Маме оно не нравиться. Она себе сейчас другое шьет.
— Так это Людмила Васильевна сшила сама?
Катя кивнула.
— Она сама все шьет. Вот это мое пальто, — крутанулась она на месте. — Папе два костюма сшила. Себе каждый день платье шьет.
Теперь понятно откуда у математички нескончаемый гардероб. Шелковая ткань стоила копейки — три рубля за метр, шерсть, кримплен дороже — до тридцати. По бедности обычно хозяйки дарили, передаривали отрезы. У матери таких отрезов набралось полшифоньера. Ася в прошлом году на уроках труда сшила себе красивый красный халат. Мать с полки выделила отрез хлопка и кружева. Ася старалась всю четверть: сначала на бумаге чертили выкройку, кроили, метали, мерили, распускали. Сколько слез было пролито. Однажды по недоразумению получила два. Когда она кроила халат, Валька Бородулина еще занималась трусами. — Выточку надо вырезать? — подошла она с вопросом к Асе. — Да, да, — задумчиво кивнула та, не вникая в суть вопроса. И зря. Через пятнадцать минут учительница труда наказала обеих. — Так я же думала, она про выкройку спрашивает, — обижалась Ася. Учительница требовала выточку вырезать на бумаге, а на ткани категорически запрещалось, — а она на ткани вырезала.
— Мама на Новый год сшила мне Снегурочку, — похвасталась Катя. — Пошли покажу.
