Протопали в дальнюю комнату. Так же пусто, как во всей квартире. На всю трехкомнатную квартиру стол, диван, два шкафа, швейная машина. Над машинкой из угла в угол протянута веревка, завешанная выкройками, недошитыми платьями, стиранным бельем.
Уже часа два Ася мерила костюмы, брюки, блузки. Первое же платье, которое Катя вытащила из шкафа, оказалось жемчужного цвета. Ася сама себе потом признавалась, что во всех этих нарядах потеряла чувство реальности. С каждой обновкой в зеркале появлялся удивительный образ, девятиклассница неизменно превращалась в принцессу, готовую выйти на подиум.
По Асиному представлению, Людмила Васильевна была крупнее. Но это потому, что учительница взрослее. Ася крутилась перед зеркалом и понимала, что у них абсолютно одинаковые размеры и формы. Удивительно даже. В шкафу оставалось еще много недомеренного и недосмотренного, но Катя прикрыла створки шкафа и напомнила про червяков. Ох уж эти червяки!
Вскоре они стояли у поваленного дерева. Ася вырядилась старушкой: шерстяной платок, выцветшая фуфайка, черные резиновые сапоги. Старалась стоять спиной к автостанции.
Однообразные движения: копни глубже, подними выше, встряхни землю на просвет. Червяки появились при первой же лопате. — Не то, не то, — сортировала Катя находки, беспощадно раскидывала по сторонам. И вдруг неожиданно заверещала. — Ух, элегантишка! — Ася представила червяка в смокинге, цилиндре, а на деле — жирная, слизкая живность. От неожиданности Ася фыркнула, потом скуксилась, а потом затряслась от смеха. И даже схватила себя за живот — так велико было несовпадение фантазии с действительностью. Катя, требуя восторга, тыкала червяком Асе в лицо, так что взгляд ломался об кончик носа. — Хватит, хватит, — тихо постанывала Ася, отворачиваясь от дождевого тела. Катя находку демонстрировала, комментировала. — Длиннющий, на все триста сегментов. Дай я гляну в твои бесстыжие глазки. Где у тебя глазки? А нет у тебя глазок. А вот поясок есть. Ты у нас скоро рожать будешь?
Ася чувствовала, как ее напряжение последних дней уходит в червячные земляные тоннели и там самостоятельно закапывается.
Пока Катя копошилась в земле, Ася сидела на стволе, бултыхала ногами. Последние недели перед бабьим летом шел дождь, все дерево отсырело, под ним в большой луже сиротливо сбилась стайка листьев, придававшая луже печальную пестроту погребального венка. Легкой скорбью на воду ложилась крестообразная тень, приумноженная кривыми всполохами веток.
Ася пяткой разбомбила заупокойный хоровод листьев.
Резко пошёл дождь, сообразительная Катя спряталась под корнями, банку с червями сунула за пазуху. Поначалу под корнями было тихо и уютно. Потом, оставляя на изрытом стволе кривые линии, стали появляться первые подтеки, копились каплями, но не падали. Ася прислушалась, словно ждала вступления в оркестре. Представила, как после пяти тактов паузы, на взмахе дирижера ударит медиатором по струнам. Волнительный момент, вступить надо вовремя, опоздание на долю секунды заставит дирижера остановить оркестр. И так до бесконечности, пока ты не научишься вступать вовремя. Этот отвратительный остановочный звук палочки по пюпитру. — Шестая страница, второйтакт… Домры, вас это особенно касается, тридцать вторую можете не играть. — Из учеников никто не умеет играть тридцать вторую длительность, а их в «Танце с саблями» завались. Тут композитор Хачатурян порезвился от души. Тридцать вторые получаются только у Екатерины Алексеевны, только ее пальцы наполнены отработанной скоростью движения, словно они резиновые, без костей.
У дождя, видимо, был свой дирижер. Дождь хлестал по зарослям корешков, копился, дрожал от нетерпения. Он ждал разрешения. В виски ударил непривычный звук, словно великан крошил берестяную корзину в порошок. Оказывается, внутри корней живут другие звуки, своя музыка. А если натянуть струны между корешками? А может, они уже существуют и на них играют черные деревянные идолы, родившиеся из пугающих, зловещих тайн шаманства. Не зря же Вера залипла на это дерево.
— А ты ничего, — сказала Катя.
— Что?
— Хороший ты человек, — улыбнулась она. — Червяков не боишься. Ты мне нравишься. Я тебя люблю.
Наступила тишина. Кажется, стало слышно, как в банке дышат червяки.
«Странно все это», — подумала Ася, сидя на корточках под корнями сваленного дерева. Ее любят за то, что она не боится червяков. Какая-то ущербность в этом. А вообще, за что любят людей? Себя? Родителей? Школу? Хотя искать «за что?» — наверное, неправильно. В этом чувствуется некий изъян, нецелостность. Домра, наверное, никогда не задавалась таким вопросом. Просто пела, страдала, веселилась, была отзывчива на добрые пальцы. А если ударить со злобой? Струны от злобы рвались и замолкали.
Людмила Васильевна пришла вовремя.
— Я не опоздала? — таращила она глаза и пыталась отдышаться. Волосы всклокочены, стрелки на глазах устремилась вниз. — Как я ненавижу школу, — неожиданно разоткровенничалась. Спохватилась. Стала оправдываться. — Я случайно, по залету. То есть в школе я птица залетная.
