Спросят — разве среди слоев Тонкого Мира такие преследователи добра не могут убедиться в тщетности своих мрачных усилий? Но их руководители не дремлют. Нужно понять древнейшее предание о демонах, закрывающих своими крыльями Свет от учеников. Поистине, и в низких слоях Тонкого Мира может происходить такое закрытие Света. Оно происходит и на Земле. Преследователи Учения добра спешат вредить не только сознательно, но они невольно привлекаются к сильному магниту Учения и тем яростнее безумствуют.
Примеры таких безумств можно наблюдать в разных веках. Разумные люди нередко спрашивали таких преследователей — что заставляет их так свирепо и неуклонно поносить Учение, ненавистное им? Ответ был почти одинаков. Они утверждали, что не могут остановиться в своем поношении. Но такое устремление будет свидетельствовать об одержании.
Принято называть предателей иудами, как символ одного из самых ярых предателей. Нужно посмотреть, не был ли Иуда и в прежних жизнях уже таким же мрачным выполнителем зла? Нужно усмотреть, как в лучшие века Греции вползали ехидны предательства. Можно назвать их имена, но не полезно произносить слова, обозначающие лишь предательство. Нужно лишь твердо уяснить, что каждое великое Учение имеет предателей за которыми торчат крылья демонов.
Урусвати недавно видела, как пытался приблизиться темный Иерофант, но Наши огненные стрелы отбросили его, и рука его получила печать молнии». («Надземное», 167.)
«Урусвати знает, какое самообладание нужно, чтобы пребывать на бессменном дозоре. Попытайтесь спросить кого-либо, желает ли он остаться на страже без смены? Наверно, он ответит, спросив о конце. Но если вы скажете, что конца не будет и напряжение будет возрастать, то вряд ли найдется дозорный.
Между тем Мы именно на бессменном дозоре. Мы приурочили все существование к состоянию дозора. Мы можем радоваться и печаловаться, можем производить испытания, можем углублять знание, не выходя из состояния дозора. Не может быть конца такому состоянию. Мы приобретаем неусыпность как в земном, так и в Тонком Мире. Мы можем сказать каждому стучащемуся о полной исполнимости такой задачи, но принять ее нужно добровольно.
Можем назвать многих деятелей, которые принимали такую задачу и несли ее радостно, даже принимая чашу яда. Можно назвать философа Сенеку, который при Нероне пострадал, но сознание его не смутилось. Он унаследовал ум Мыслителя и прошел самую трудную эпоху Рима, подав пример многим. Рассуждения об Этике нужны были именно в дни смуты верований. Может быть, о Сенеке знают меньше, нежели о Мыслителе, но значение его труда велико. Он хотел создать Правителя, но от своего воспитанника получил удар. Чаша яда не нарушила ясности мышления философа, и многие научились, как переходить за черту земной жизни. У Нас уважают такое явление среди смятения невежества и гордости». («Надземное», 238.)
«Урусвати знает, насколько ложно люди себе представляют прежние жизни даже самых известных деятелей. Люди думают, что во всех жизнях эти высшие духи имели совершенно особые условия. Они будто бы не страдали, не нуждались, не ощущали гонений, которым так часто подвергались.
Люди не могут вообразить, что [такие] великие мыслители, как Платон, Пифагор или Анаксагор, существовали как земные жители. Нужно приучиться понимать, что полноту чувств не может избежать даже самый возвышенный деятель. Огни познания вспыхивают тем ярче, чем выше предназначенный путь.
Не следует полагать, что проданный в рабство Платон не ощущал всех тягостей, которые связаны с таким состоянием. Он мужественно сносил такое положение, но в сердце чувствовал всю горечь несправедливости. Именно потому он мог так говорить о совершенном строе государства. Пифагор, изгнанный, в нищете, чуял все унижение телесное, но такой пробный камень не заставил его отступиться. Также и Анаксагор, лишенный всего, мог и на таком тернистом пути готовить терновый венец величия.
Нужно сопоставить многие жизни, чтобы увидеть, как сияют огни, возжженные ударами судьбы. Хаос может быть рассматриваем как молот, высекающий искры. Лишь немудрый может думать, что Учитель ничего не чувствует, ибо Он превыше всего. Наоборот, Учитель ощущает не только за свою земную жизнь, но и за бытие всех близких. Такие близкие могут быть как в плотном, так и в тонком теле. Они могут встречаться телесно, но могут оставаться вне встречи, но все-таки быть близко в духе.
Не думайте, что Учитель стоит одиноко. Каждый из вас уже чует мысленные посылки, но тем сильнее вмещает их Учитель. Назовем такие сферы надземными, хотя все земные чувства в них проявляются. Так, Мы не делим Сущее на условные разделения. Пусть люди полюбят надземные мысли, потом они поймут, что в Беспредельности нет ни земного, ни надземного, есть Сущее». («Надземное», 268.)
«Урусвати знает, что герои и мученики слагают народы. Что же в этом нового, когда Пифагор и гораздо раньше его ужезнали такую истину? Но все истины должны быть пересмотрены перед ликом науки — так говорят ученые, и они правы.
