— Да что с вами, сударь? — простонал хуторянин. — Нешто дурной сон привиделся? О каких убийцах вы говорите?
Его взгляд бегал туда-сюда и наконец остановился на пойманной мною девушке. За всей этой суетой я не заметил, как из спальни на костылях вышел Бянь. Но сразу услышал его голос, спокойный и негромкий, но уверенный:
— Эта девушка — из юэских индийцев.
После великого бедствия индийцы расселились в горной стране двумя большими группами по обе стороны ущелья Южного Ветра. Именно они составляют основную часть населения Чу, и когда началась война, мосты через великое ущелье разрушили не столько из боязни наступления чусцев на запад, сколько опасаясь вражеских баламутов, способных поднять восстание в Ба и Шу.
Лет пятнадцать назад армия мятежной Чу за неделю захватила три пограничных крепости. Тогда ещё в столице здравствовал род Чжэ, к которому принадлежал и командующий Южной армией. Признать его виновным в поражениях было немыслимо, и в штабе придумали историю о предателях-индийцах, якобы шпионивших в пользу врага. Военный трибунал прокатился по десятку деревень. «Предателей» брали наугад, казнили целыми семьями, как и предписывает закон за такие преступления. Некоторые решали не медлить и с детьми и скудными пожитками попросту бежали — что сразу же подавалось как доказательство их вины. В Чу почти никто не стремился, шли на север, кого-то ловили и отдавали под скорый и суровый суд, кого-то укрывали сами же солдаты, понимая, какую злую и несправедливую игру ведёт их генерал. Одной из таких групп, похоже, довелось осесть в Цинбао.
— Как тебя зовут? — снова спросил Ким, совсем по-доброму.
Девушка смотрела на него с какой-то ненавистью и молчала.
— Как бы тебя ни звали, твоя судьба мне известна, — сказал я. — Ты родилась незадолго до бегства из Юэ и всю сознательную жизнь провела здесь. Жила в руинах и шалашах, питалась тем, что вырастет на скудном огородике; тем, что отец поймает в лесу; да тем, чем угостит добрый сосед-хуторянин. Тот по сердоболию вас защищал и придумывал, как избавить Цинбао от чиновничьих проверок, но вы живёте, как звери в клетке: подложные документы стоят дорого, а без них лицо и голос выносят вам смертный приговор. Хорошо ещё этот актёр к вам прибился — хоть кого-то можно отправить в город. Верно? Он, часом, не твой жених?
— Ещё чего! — сердито ответила девушка и попыталась вырваться из рук Кима.
— Жених или нет, но этой ночью он с друзьями придёт её освобождать, — сказал Бянь. — Ведь если завтра девицу увезут в Солан, пиши пропало.
Хуторянин упорно говорил, что ни в чём не виноват и знать не знает никаких беженцев из Юэ, но его уже никто не слушал. Молодцы Чхве вдвоём благополучно связали и его, и всех слуг в усадьбе. Оставив с ними Кима, я вместе с пленницей и Бянем вышел к восточным воротам хутора, глядящим на лес. Было ясно, что освободители пойдут оттуда.
— Вы затеяли какую-то ловушку? — полуутвердительно спросила индианка.
Теперь молчали уже мы. Самым забавным казалось мне то, что никакой ловушки заготовлено не было.
В лесу заиграли огни. Я увидел, что в нашу сторону движется с десяток фигур, и просто отпустил пленницу, позволив ей бежать. Возможно, за минуту до этого освободители собирались штурмовать усадьбу, но теперь остановились на безопасном расстоянии, глядя на нас с Бянем.
Двое хромых у пустых открытых ворот. Ведь совершенно ясно, что это ловушка. У людей из леса были самодельные рогатины, палашом мог похвастать только «генерал Ван». Чуть поодаль я заметил ещё несколько фигур, с луками. Увидев, что все они готовы ретироваться, я властно поднял руку и сказал как можно громче:
— Стойте! Мы вышли к вам одни, здесь нет ни засады, ни войска, но если сейчас вы сделаете глупость, завтра из Солана в Цинбао придёт карательный отряд, и тем, кто уцелеет, опять придётся сниматься с места, как пятнадцать лет назад. Я не враг беженцам из Юэ и как законный владелец Цинбао хочу вам помочь. Я выйду вперёд один, с вашей стороны пусть выйдут двое, готовые вести переговоры.
И, нарочито тяжело опираясь на трость, пошёл навстречу. Бянь только покачал головой. Люди из леса не шевелились. Я заметил, что лучники навели на меня стрелы, но шёл вперёд, а пройдя полпути, повторил так же громко:
— Двое!
От общей группы отделились две фигуры: «Ван» и суровый седой богатырь, выше меня почти на голову.
— Вы можете меня убить или схватить и требовать выкуп, — сказал я спокойно. — Но это будет значить только, что к несправедливым обвинениям генерала Чжэ добавятся вполне справедливые, а ваши жёны и дети в лучшем случае продолжат ютиться по глухим лесам, как дикие звери. Разве так должно быть?
Богатырь смерил меня взглядом и спросил с тем же тяжёлым южным акцентом:
— Что ты предлагаешь? И чего ты хочешь?
