Когда короткая стрелка на часах подползает к одиннадцати, мы все-таки покидаем уютную кухню и перебираемся в спальню. Инквизитор, улыбаясь, смотрит, как я переодеваюсь в ночную рубашку и, стоит мне забраться в кровать, заботливо накрывает меня одеялом. Улыбаясь Максвеллу, я запоздало понимаю, что, кажется, ночевать буду одна.
— А ты… не останешься?
Мужчина качает головой:
— К сожалению. У меня сегодня дежурство — отдаю Вальтцу долг.
Я вздыхаю — как-то уже привыкла к присутствию мужчины в своем доме. И Риндан это чувствует — ласково проводит пальцами по моей щеке и, наклонившись, одаривает долгим многообещающим поцелуем.
— Я вернусь.
— Когда?
— Завтра.
Я поджимаю губы:
— Завтра я дежурю.
— Тогда я подожду тебя на работе.
Качаю головой:
— Не стоит. Лучше выспись.
— Обязательно, — усмехается он, — спокойной ночи, Мейделин. До утра не читай.
Я провожаю уходящего мужчину взглядом и долго прислушиваюсь к происходящему внизу. Максвелл чем-то шуршит на кухне — наверное, убирает забытый мной на подоконнике сыр, — затем переходит в прихожую и, наконец, хлопает дверью.
Cледующий день проходит рутинно. После завтрака я спускаюсь в сад и долго ругаюсь, увидев заячьи следы на снегу. Ушастые все же добрались до яблонь и оставили на коре следы своей вредительской деятельности. Поэтому медлить больше нельзя — я звоню садовнику и, в красках описав происходящее, получаю заверение о том, что сегодня все будет готово.
Садовник действительно приезжает через пару часов. На укрывание яблонь и расчистку снега уходит еще часа три — и, расплатившись с улыбчивым седовласым мужчиной, я возвращаюсь в дом.
Без Риндана кухня кажется пустой. Я долго стою у окна, глядя на очередного длинноухого наглеца, позарившегося на мою частную собственность. Пионы, подаренные Максвеллом, стоят на столе, напоминая о вчерашнем вечере. Вспомнив подробности жизни инквизитора, я улыбаюсь и качаю головой. Подумать только — три сестры… повезло, что старшим оказался мальчик.
В семьях одаренных мальчики-первенцы действительно рождаются куда чаще. Поэтому мои родители наверняка удивились, когда на свет появилась Адель, а следом и я. Но… менять что-то было поздно, а на третьего малыша они так и не отважились. А затем уже было не до этого.
Мысли о семье заставляют меня морщиться. Это как отрывать клейкий бинт от ещё сырой раны — больно, страшно, но необходимо для дальнейшего заживления. Я верю в эту систему и поэтому иногда возвращаюсь воспоминаниями в те страшные серые дни, когда над Иртусом был поднят красный флаг. Эпидемия была краткосрочной и, к счастью, последней — и уже девятнадцать лет о красной лихорадке вспоминают лишь в страшных снах.
Я отхожу от окна и ставлю себе чайник. До дежурства уже больше пяти часов — а значит, можно попытаться поспать хотя бы два из них. Мало ли что выпадет на сегодняшнюю ночь?
Мысль об этом кажется резонной и, забравшись в кровать, я действительно проваливаюсь в сон. Сплю дольше, чем хотелось бы и по пробуждению вижу за окном наступившую ночь. Чертыхаюсь, гляжу на часы и понимаю, что почти проспала. Суетясь, я собираюсь, хватая первые попавшиеся штаны и засовывая голову в горловину теплого свитера. Волосы так и не успеваю расчесать, решив подождать до работы.
Но — успеваю, выскакивая из дому в тот момент, когда у калитки останавливается крепостной извозчик.
В закрытом экипаже тепло — небольшой амулет, прикрепленный рядом с лампой, способствует поддержанию комфортной температуры. Я сбрасываю шубку и даже привожу в порядок пряди, обнаружив в сумке завалявшуюся заколку. Выспаться мне удалось — я воспринимаю эмоции четко и ясно, даже чувствую раздражение возничего, когда мы внезапно тормозим на перекрестке. Все-таки хорошо жить, когда резерв пусть — ничего не мешает!
К крепости мы подъезжаем через полчаса и, выйдя из кареты, я против своей воли улыбаюсь — с небо вновь валит снег. Праздничное древо, установленное перед темным монолитом здания, горит и переливается разноцветными огнями. Я не могу сдержаться от соблазна — минуя колючее создание, протягиваю руку и касаюсь дрожащей присыпанной снегом и мишурой ветви. “Пусть все будет хорошо” — мое постоянное желание с пятнадцати лет. Но, кажется, именно сейчас я впервые в жизни в него верю.
Дежурство проходит стандартно. Вальтц, заступивший вместо Риндана приветливо здоровается. Я отвечаю тем же, замечая, что светловолосый мужчина мне более не неприятен. Не спеша сбрасываю шубу, долго прихорашиваюсь перед зеркалом и, наконец, достаю планшет.
— Как выходной? — заводит светский разговор инквизитор.
Я пожимаю плечами:
— Как обычно. А у вас?
— Так же. Никак не могу привыкнуть к размеренной жизни провинции.
— А где раньше работали?
— В столице, в институте пристального дознания.
Столица… тогда всё ясно.
— У нас здесь мало приезжих, — объясняю, — развлечений почти нет, молодежь уезжает в большие города. К тому же, пустоши Шарры близко.
Мужчина деловито кивает:
— Изучал, да. Сложно у вас.
Мы некоторое время сидим в ожидании, пока закипит чайник. Наконец Вальтц вновь подает голос:
