Улыбаясь, я отказываюсь и, захлопнув планшет, пересаживаюсь за стол. В хрустальных пиалах обнаруживается засахаренный миндаль, арахис в кунжутной обсыпке, мед и варенье. Вазочка на вычурной тонкой ножке заполнена печеньем, источающим тонкий аромат ванили. Но кусок в горло ожидаемо не лезет — Риндана нет уже второй час и я лишь наполняю свою чашку темной жидкостью с терпким запахом бергамота. В молочнике обнаруживаются сливки, но подобной роскошью я пренебрегаю и вновь пересаживаюсь за письменный стол.
Интересно, где же Максвелл?
Я чахну за работой долго — пока в окнах не повисает глубокая ночь. С момента возвращения в гостиницу прошло уже больше трех часов — но инквизитора нет. Я все чаще с тревогой кошусь на дверь, но до поры до времени удерживаю себя в рамках приличия, отдавая, впрочем, себе отчет в том, что пора начинать волноваться.
Щелчок двери раздается тогда, когда моя тревога достигает апогея и, отставив в сторону чашку с остывшим нетронутым чаем, я думаю, как бы поступить. Поэтому Максвелл, появившийся на пороге, воспринимается как нечто потустороннее и даже в какой-то мере фантасмагоричное.
Но на осознание у меня уходит пол-стука сердца.
— Ты… — с этими словами я пролетаю через комнаты и врезаюсь в Риндана. Тот тихо смеется и обхватывает меня обеими руками, целуя в макушку.
— Прости, моя маленькая, задержался.
— Ты где был? — не размыкая объятий, я поднимаю голову и смотрю в хитрые зеленые глаза.
— Заскочил в местное управление, хотел кое-что узнать.
— И как?
— Копнул глубже, чем собирался. Пришлось пожинать плоды.
От Максвелла пахнет морозом и можжевельником. Отстранившись, он сбрасывает дубленку и скрывается в ванной. Звук льющейся воды раздается через минуту, а я украдкой выдыхаю, чувствуя, что сердце занимает положенное ему по праву место.
Риндан выходит из ванной полчаса спустя, когда я, уютно устроившись на кровати под пледом, ныряю в чтение. Одетый в домашние штаны, он, сверкая голым торсом, проходит к своей сумке. Я слежу за ним взглядом, чувствуя, что не отказалась бы от стакана воды.
Но Максвелл, кажется, не замечает — достав из багажа теплый свитер, он просовывает голову в горловину и, одернув одежду, встряхивает влажными волосами.
Все, финиш. Низ живота простреливает предвкушающей болью и я подтягиваю колени к груди — так не сильно чувствуется. Вот же… невовремя!
— Я закажу ужин? — вопросительно смотрит на меня инквизитор.
Я хочу ответить, что с удовольствием поужинала бы хорошим сексом, но лишь киваю головой.
Служанка, зашедшая с тележкой десятью минутами спустя, укоризненно смотрит на стол.
— Вы совсем не пили чай, — как-то по доброму пеняет она мне и я виновато опускаю глаза, ощущая какое-то несвойственное мне смущение.
— Она волновалась, — заступается за меня Максвелл, с улыбкой глядя на женщину. Та понимающе кивает и быстро заменяет чайный гарнитур тарелками и небольшой — аккурат на пару порций — супницей.
— Второе будет через полчаса, — извещает она нас и, тихо гремя тележкой, отправляется восвояси.
Все полчаса мы сохраняем молчание. Солянка, поданная на первое, изумительна — в меру навариста, приправлена лимоном и снабжена оливками в достаточной мере. Отдавая дань таланту повара, я кошусь на Риндана — а тот полностью погружен в работу: перебирает утренние бумаги и даже, кажется, не замечает, что ест. Но отвлекать мужчину мне не хочется — и я выбираю единственный из возможных вариантов: отправляю в рот последнюю ложку восхитительного блюда и, откинувшись на спинку стула, промакиваю рот салфеткой и гляжу на мужчину сквозь полуопущенные ресницы.
Срабатывает моментально. Вздрогнув, будто от электрического разряда Максвелл отрывается от работы и смотрит на меня.
— Мейделин, ты знаешь, что за такие зазывные взгляды можно поплатиться?
Но я охотно принимаю правила игры.
— И чем же?
Риндан смешно морщит нос — как тогда, во время прогулки. Затем изображает задумавшегося философа и, внезапно вскочив с места, сдергивает меня со стула и заключает в объятия.
И целует.
Этот поцелуй не похож на все предыдущие. Тягучий, обещающий, он будто дарит мне новую жизнь, забирая взамен мою. Губы Максвелла медленно, но уверенно берут надо мной власть. Я задыхаюсь — но прервать поцелуй не в моих силах. Слишком нагой, слишком личный. Слишком… наш.
— Многим рискуешь, — шепчет инквизитор мне прямо в губы, — я уже и так одержим тобой. Представь, что будет, если…
Договорить он не успевает — инициативу перехватываю уже я. Прикусываю его нижнюю губу и медленно веду по ней языком, срывая глухой мужской стон. И мне уже даже контекст не нужен: этот поцелуй — будто сама жизнь. И мы — схватившиеся друг за друга, как за единственную опору в этом мятущемся мире.
Мы целуемся, как умалишенные и даже тихий скрип двери не способен отвлечь нас. Лишь деликатное покашливание возвращает нас с небес на землю и, прервав сиюминутное безумие, мы отскакиваем друг от друга, как нашкодившие котята.
— Если вам неудобно, я могу зайти позже, — служанка сама невозмутимость.
— Нет, прошу вас, — как ни в чем не бывало приглашает Риндан.
