— Возможно, — я все ещё не могу поднять на него глаза, — он… редко появлялся дома, нами занималась экономка. Хорошая женщина, — при мысли о миссис Эбботс я наполняюсь теплом, — она умерла, когда мне было семнадцать.
— А отец?
— Двумя годами раньше. Похоронами Джо занимался, мы только приехали на кладбище.
— Джо — это…
— Тогда ещё жених сестры. Они тоже рано познакомились. Поженились, когда Адель исполнилось двадцать. Я жила с ними до рождения Лоя, а затем, уже после пробуждения дара, уехала в Лаерж.
— Значит, ты здесь с начала своей дознавательской карьеры?
— Вроде того, — улыбаюсь я, глядя, как мужчина наливает мне компот, — уже почти пять лет. Вначале, конечно, думала, что ненадолго…
— … но нет ничего более постоянного, чем временное, — усмехается Максвелл, опустошая стакан. Бросает взгляд на часы и удивленно глядит на меня, — Мейделин, час ночи! Быстро в кровать!
Спать мы идем не сразу — я долго вожусь в ванной, разбирая непривычную прическу, а затем прочесываю волосы до тех пор, пока зашедший Риндан не отбирает расческу и в шутливой форме не загоняет под одеяло.
Сам инквизитор ложиться не торопится — тоже посещает ванну, долго шумит водой, а вернувшись, ещё раз пробегает взглядом записи. Я уж было тянусь за книгой, чтобы продолжить чтение, но мне не дают — ультимативно гасят свет и одаривают долгим поцелуем. Уютно устроившись на груди мужчины, я уплываю в сон, чувствуя, как его пальцы путаются в моих волосах.
Просыпаюсь я рывком и сразу открываю глаза. В окна смотрит серое предутрие, подсвеченное снизу фонарями. А Риндан… Риндан тёмной тенью движется по комнате.
Прикрыв глаза, я наблюдаю за ним — не столько пытаясь понять, сколько ощущая, насколько важно сейчас не выдать себя.
Света в комнате мало — но его вполне хватает, чтобы видеть, как инквизитор надевает свитер, долго роется в своей сумке и, подхватив какой-то сверток, выходит в прихожую. Обуваться не спешит — видимо, подхватывает сапоги и снимает с вешалки дубленку — и почти сразу тихо притворяет за собой дверь.
Долго уговаривать себя не приходится — я подскакиваю тут же. Одергиваю непривычно длинную ночную рубашку и крадучись подбираюсь к окну.
Снег все так же валит, засыпав Нойремштир пушистым белым одеялом. Улицы ещё не чищены — видимо, служба уборки заступает на смену позднее — и на этом фоне ещё четче выделяется узкая наезженная колея дороги. Небось, ярмарка допоздна работала.
Будто откликаясь на мои мысли, двери гостиницы распахиваются — и я отчетливо вижу замершего на крыльце инквизитора. Он потирает ладони и согревает их дыханием, но уходить не спешит — подходит к ближайшему фонарю и замирает, прислонившись к нему спиной, засунув руки в карманы. Я неосознанно подаюсь назад и задеваю плотную штору, а Максвелл, будто почувствовав движение, резко поднимает голову и глядит на наши окна.
Я застываю, схватившись за тяжелую ткань. Та уже не качается: я остановила её мгновением ранее — будто знала. Но это не мешает мне нервно сглотнуть, видя, что инквизитор буквально прожигает взглядом тонкую прозрачную занавеску, выполняющую роль единственной защиты. На лице Риндана не выражение, а маска. Спокойная, зловещая, ничего не выражающая. Губы плотно сжаты, а глаза прищурены. Не мужчина, которого я знаю, а настоящий инквизитор — жесткий, беспринципный, готовый на все ради достижения цели.
Но я продолжаю смотреть на него.
Не знаю, сколько длится наше молчаливое противостояние, но, кажется, я одерживаю верх — едва заметно кивнув каким-то своим мыслям, Риндан отворачивается и глядит на дорогу, а я моментально меняю место дислокации, на этот раз не совершая ошибки — отодвигаюсь в сторону и замираю за шторой, теперь точно уверенная в том, что с улицы невидима.
Максвелл мерзнет долго — около четверти часа. Я уже почти теряю терпение, чувствуя, как замерзли ноги. Но вернуться к кровати за тапочками мне кажется кощунством — поэтому я мужественно продолжаю мерзнуть, лишь изредка переступая с ноги на ногу.
Наконец, в мире что-то меняется. В конце дороги показывается экипаж и Максвелл отлепляется от столба.
Путевые фонари выключены и я приподнимаюсь на цыпочки, глядя на черную двойку лошадей, запряженных в обычный по виду экипаж. Но все не так просто — и Максвелл тому подтверждение. Он выпрямляется, ещё раз бросает взгляд на окна и делает пару шагов вперед. Точно откликаясь на его движение, дилижанс тормозит, а дверь распахивается, являя моим глазам второе действующее лицо.
Хилл. Я узнаю его сразу — близорукость заковала пожилого инквизитора в очки ещё несколько лет назад, но держится он молодцом. Отбрасывает со лба поседевшие волосы и, пожимая Риндану руку, что-то у него спрашивает. Максвелл в стороне не остается — и, обменявшись парой фраз, мужчины отходят от фонарей, скрываясь в спасительном пятачке тени.
