– Знаю, знаю. Но речь здесь не о деньгах, – нахмурился я, подыскивая слова, чтобы выразить переполнявшие меня эмоции. – Просто если нужно подобрать определение больного разума, по-настоящему больного, – нет никого хуже тех, кто хочет, чтобы война, любая война, никогда не заканчивалась.
– И ты ощущаешь себя… как бы зараженным, словно ты один из них? – мягко спросил Халед, глядя в свой стакан.
– Наверно, да. Не знаю. Заведи кто-нибудь такой разговор в каком-то другом месте, я бы даже думать об этом не стал. Если бы сам здесь не находился и сам не поступил бы точно так же, меня бы это нисколько не задело.
– Но ты занят не совсем тем, чем они.
– Нет, во многом тем же. Кадер мне платит, значит я наживаюсь на этом, как и они: везу контрабанду, а значит, подбрасываю новые дровишки в эту гадскую драку в точности как и они.
– И наверно, начинаешь задавать себе вопрос: «Какого хрена я ввязался во все это?»
– А как же иначе? Веришь ты мне или нет, но я не нашел ответа. Скажу честно: не знаю, какого рожна мне здесь нужно. Кадер попросил меня быть его «американцем», вот я его и изображаю. Но понятия не имею почему.
Мы помолчали немного, потягивая свои напитки и прислушиваясь к гулу и галдежу переполненного Фалуда-хауса. Портативный радиоприемник транслировал романтические газели на урду. За соседними столиками говорили на трех или четырех языках. Слов я не мог разобрать, даже не понимал, что это за языки: балочи, узбекский, таджикский, фарси…
– Просто замечательно! – воскликнул Халед, зачерпывая ложкой лапшу из стакана и отправляя ее в рот.
– Слишком сладко на мой вкус, – отозвался я, тем не менее прихлебывая лакомство.
– Некоторые вещи и должны быть слишком сладкими, – сказал он, подмигнув мне и посасывая свою соломинку. – Если бы фалуда не была слишком сладкой, стали бы мы пить ее?
Покончив со своими напитками, мы вышли наружу, задержались у входа, чтобы закурить, и окунулись в солнечный свет догорающего дня.
– Мы пойдем в разные стороны, – пробормотал Халед, держа в сложенных пригоршней ладонях спичку для моей сигареты. – Просто иди в этом направлении, на юг, несколько минут. Я тебя догоню. Спасибо говорить не надо.
Он развернулся на каблуках и пошел прочь, стараясь держаться края дороги на узкой полосе для пешеходов между тротуаром и потоком машин.
Я пошел в противоположном направлении. Через несколько минут, обогнув базар, выехало такси и резко остановилось рядом со мной. Задняя дверца отворилась, и я запрыгнул в машину, оказавшись рядом с Халедом. Еще один человек был на переднем сиденье рядом с шофером. Ему было слегка за тридцать, короткие темно-каштановые волосы открывали широкий и высокий лоб. Глубоко посаженные карие глаза были настолько темными, что казались черными, пока прямой солнечный свет не пронзил их радужную оболочку, открыв в глубине глаз проблески красновато-коричневых, земляных оттенков. Спокойный умный взгляд из-под черных бровей, почти сходящихся на переносице. Прямой нос, короткая верхняя губа, твердый решительный рот и округлый подбородок. Было заметно, что человек сегодня брился, скорее всего совсем недавно, но сине-черная тень все же лежала на нижней части его лица, аккуратно и четко очерченном контуре бороды. То было мужественное, квадратное, симметричное, с правильными пропорциями лицо сильного и красивого человека, хотя в нем и не было ничего особенно примечательного.
– Это Ахмед Задех, – объявил Халед, когда такси тронулось. – Ахмед, это Лин.
Мы обменялись рукопожатием, оценивая друг друга с одинаковой прямотой и приветливостью. Его мужественный облик мог бы показаться суровым, если бы не весьма своеобразное выражение лица: глаза кривились и смотрели немного искоса, так что на скулах образовывались складки и казалось, что он улыбается. Хотя Ахмед Задех был сосредоточен и никакой расслабленности в нем не чувствовалось, он тем не менее имел вид человека, ищущего друга в толпе незнакомцев. Выражение его лица действовало обезоруживающе, и я моментально проникся к нему симпатией.
– Много о вас слышал, – сказал он, отпуская мою руку.
По-английски он говорил чисто, хотя и запинаясь, а мелодичный акцент выдавал североафриканскую примесь французского и арабского.
– Надеюсь, одни комплименты, – сказал я, рассмеявшись.
– Вы предпочитаете, чтобы люди отзывались о вас плохо?
– Не знаю. Мой друг Дидье говорит, что расхваливать людей за их спиной чудовищно несправедливо: ведь единственное, от чего нельзя себя защитить, – комплименты, которые тебе расточают.
–
– Черт! Только сейчас вспомнил! – воскликнул Халед, роясь в карманах и извлекая оттуда сложенный конверт. – Чуть не забыл. Видел Дидье за день до нашего отъезда. Он искал тебя. Я не мог сказать, где ты, и он попросил передать тебе это письмо.
Я взял конверт и сунул его в карман рубашки, чтобы прочитать, когда останусь один.
– Спасибо, – пробормотал я. – А что сейчас происходит? Куда мы едем?
