– Да. Большой взрыв распространялся из точки, называвшейся сингулярностью – еще одно мое любимое английское слово, – почти бесконечно плотной, почти бесконечно горячей, при этом, как мы знаем, не занимающей пространства или времени. Эта точка – кипящий котел легкой энергии. Что-то заставило ее расшириться – мы до сих пор не знаем, что это было, – и от этого света возникли все частицы, все атомы, а также пространство и время и все известные нам силы. Итак, в начале Вселенной свет дал каждой маленькой частичке набор характеристик, а по мере того, как эти частички соединялись друг с другом все более сложным образом, характеристики проявляли себя все более и более многообразно.
Он сделал паузу, наблюдая, как на моем лице отражается борьба идей, эмоций и вопросов, крутившихся в моей голове. «Он снова ускользнул от меня», – подумал я, внезапно разозлившись на него за то, что он сумел ответить на мой вопрос, и по той же самой причине испытывая к нему уважение, близкое к восхищению. В мудрых лекциях главаря мафии Абделя Кадер-хана – иногда они больше походили на проповеди – всегда было что-то жутко неуместное. Сидя здесь, у каменной стены в афганской деревне чуть ли не каменного века, рядом с грузом контрабандного оружия и антибиотиков, я с особой остротой ощущал раздражение и гнев, вызванные диссонансом между окружающей обстановкой и его спокойными, глубокими рассуждениями о добре и зле, о свете, жизни и сознании.
– То, о чем я только что говорил тебе, – это взаимосвязь сознания и материи, – разглагольствовал Кадер, вновь сделав паузу, чтобы поймать мой взгляд. – Это своего рода тест, теперь ты знаешь это. Его можно испытать на любом человеке, утверждающем, что он знает смысл жизни. Каждый гуру и учитель, которого ты встретишь, каждый пророк и философ должен ответить тебе на два вопроса: «Каково объективное, общепризнанное определение добра и зла?» и «Какая связь между сознанием и материей?» Если он не сможет ответить на эти два вопроса, как это сделал я, ты будешь знать, что он не прошел этот тест.
– Откуда вам известна вся эта физика? – спросил я. – Насчет частиц, сингулярностей и Большого взрыва?
Он внимательно посмотрел на меня, прочитывая до конца скрытый в этом вопросе оскорбительный смысл: «Откуда известно афганскому гангстеру вроде тебя так много о науке и высшем знании?» Я встретил его взгляд и вспомнил тот день в трущобах с Джонни Сигаром и как жестоко ошибся, решив, что он невежествен только потому, что беден.
– Есть поговорка: «Когда студент готов, найдется и учитель», – знаешь такую? – спросил Кадер, смеясь. Казалось, что он скорее смеется надо мной, чем вместе со мной.
– Да, – досадливо процедил я сквозь зубы.
– Так вот, когда при изучении философии и религии мне потребовались специальные знания, появился ученый, который мог мне дать их. Я знал, что многие ответы кроются в науке о жизни и звездах, а также в химии. К сожалению, мой дорогой эсквайр Маккензи не учил меня этому, если не считать самых элементарных понятий. И тогда я повстречал физика, работавшего в Атомном исследовательском центре Бхабха в Бомбее. Очень хороший был человек, но имел тогда пристрастие к азартным играм. С ним случилась беда: он проиграл большую сумму чужих денег в одном из клубов, принадлежавших человеку, которого я хорошо знал, – тот работал на меня, когда мне это было нужно. У ученого были неприятности и другого рода: он влюбился в женщину и наделал из-за нее глупостей – так что опасность грозила ему и с этой стороны. Когда ученый пришел ко мне, я помог решить его проблемы и устроил так, что все осталось строго между нами: никто другой ничего не узнал ни о его безрассудстве, ни о моем участии в его делах. В благодарность за это он стал учить меня. Его зовут Вольфганг Персис. Если захочешь, я познакомлю тебя с ним, когда мы вернемся.
– Как долго он вас учил?
– Мы занимались с ним раз в неделю последние семь лет.
– Господи Исусе! – воскликнул я в изумлении, думая не без злорадства, что мудрый и могучий Кадер умел взять то, что ему было нужно.
Но в следующее мгновение я устыдился этой мысли. Я ведь любил Кадера настолько сильно, что пошел за ним на войну. Почему и этот ученый не мог полюбить его? И я понял, что испытываю ревность к ученому человеку, которого я не знаю и, возможно, никогда не увижу. Ревность, как и давшая трещину любовь, порождающая ее, не желает брать в расчет ни времени, ни пространства, ни мудрых, взвешенных аргументов. Ревнивец может бросить злобный упрек мертвому или ненавидеть абсолютно незнакомого человека за одно звучание его имени.
– Ты спрашиваешь о жизни, – мягко сказал Кадер, меняя тему разговора, – потому что думаешь о смерти. Ты размышляешь о том, каково будет отнять жизнь у человека, если придется стрелять. Я угадал?
– Да, – пробормотал я.
Он был прав, но убийство, занимавшее мои мысли, должно было случиться не в Афганистане. Жизнь, которую я хотел отнять, – это жизнь мадам Жу, восседающей на своем троне в потайной комнате гротескного бомбейского борделя под названием Дворец.
