Она засмеялась, но потом, внезапно посерьезнев, повернулась ко мне. Глаза ее в бледном лунном свете были как листья кувшинок после дождя; ее длинные волосы чернели как камни в лесной реке, и при прикосновении к ним казалось, что ты пропускаешь сквозь пальцы саму ночь; губы, мягкие, как лепестки камелии, были согреты секретным шепотом, а свет зажигал на них сверкающие звезды. Она была прекрасна. Я любил ее. Я все еще любил ее – сильно, упрямо, но в сердце у меня был холод. Та беспомощная, мечтательная любовь, которая воспаряла к небесам и проваливалась в бездну, прошла. И в этот миг… холодного обожания – наверное, так это следовало назвать – я почувствовал, что власть, которую она надо мной имела, тоже ушла в прошлое. Или даже больше, эта ее власть, ее сила перешла в меня, стала моей силой. Все козыри были у меня на руках. И мне захотелось узнать наконец всю правду. Я не был согласен безропотно принять, просто как данность, все, что было между нами. Я хотел знать все.
– Почему ты не сказала мне, Карла?
Она мучительно вздохнула и, вытянув ноги, зарылась ступнями в песок. Наблюдая за тем, как он маленькими каскадами обтекает ее ноги, она монотонно проговорила, как будто сочиняла письмо ко мне – или, может быть, вспоминала когда-то написанное, но так и не отправленное.
– Я знала, что ты спросишь меня об этом, и, наверное, поэтому так долго не хотела встречаться с тобой. Я спрашивала людей о тебе и не пряталась, но до сегодняшнего дня не предпринимала никаких шагов, чтобы встретиться, потому что… знала, что ты задашь этот вопрос.
– Если тебе это как-то поможет ответить, – прервал я ее, – то могу сказать, что я знаю: это ты сожгла Дворец мадам Жу.
– Это Гани тебе сказал?
– Гани? Нет. Я сам догадался.
– Гани устроил это для меня. Это был последний раз, когда я говорила с ним.
– Я в последний раз говорил с ним за час до его смерти.
– Он ничего не сказал тебе о ней? – спросила она, очевидно, надеясь, что хоть что-то ей не надо рассказывать самой.
– О мадам Жу? Нет, ни слова.
– Мне он много чего рассказал… О том, что я не знала. Наверное, это его рассказы довели меня до точки. Он сказал, что она послала Раджана следить за тобой и навела на тебя копов после того, как он сообщил ей, что мы занимались с тобой любовью. Я всегда ненавидела ее, но это было той каплей, которая переполнила чашу терпения… Она не могла допустить, чтобы у нас с тобой все получилось, чтобы мне было хорошо. Гани был обязан мне кое-чем, я напомнила ему об этом, и он организовал беспорядки. Пожар был что надо. Я сама участвовала в подожге.
Она замолчала, сжав зубы и глядя на свои ноги в песке. В глазах ее отражались дальние огоньки. Я представил себе, как должны были выглядеть эти глаза, когда в них горело пламя того пожара.
– О том, что случилось в Штатах, я тоже знаю, – сказал я, выдержав паузу.
Она быстро подняла голову и внимательно посмотрела на меня.
– Лиза, – сказала она. Я не ответил. Она тут же поняла, как это умеют женщины, все, чего никак не могла знать, и улыбнулась. – Это хорошо: Лиза и ты. Ты с Лизой. Это… замечательно.
На моем лице не выразилось ничего, и ее улыбка растаяла; она опять опустила взгляд на песок.
– Тебе приходилось убивать человека, Лин?
– Когда именно? – спросил я, гадая, что она имеет в виду: Афганистан или наше недавнее сражение с Чухой.
– Когда-нибудь?
– Нет.
– Я рада, – громко выдохнула она. – Хорошо бы…
Она опять замолчала. Издали до нас доносился шум праздника, радостный смех, перекрывавший рев духового оркестра. Рядом с нами музыка океана лилась потоком на податливый берег, а пальмы у нас над головой трепетали на освежающем ветру.
– Когда я пришла туда… в его дом, в его комнату, он стоял и улыбался мне. Он был… рад видеть меня. И на какую-то секунду я отказалась от задуманного, мне показалось, что все прошло. Но тут я увидела в его улыбке… нечто грязное. Он сказал: «Я знал, что тебе захочется придти еще раз…» – что то вроде этого. И он… стал проверять, закрыты ли двери и окна, чтобы нас не накрыли…
– Не надо, Карла…
– Когда он увидел пистолет, стало совсем плохо, потому что он начал… не молить о пощаде, нет, а
Она успокоилась. Я подобрал свернутую спиралью раковину, заостренную на конце. Я сжимал ее в кулаке, пока наконечник не проткнул мне кожу, и тогда отбросил на песчаную рябь у воды. Подняв голову, я увидел, что она смотрит на меня, сосредоточенно нахмурившись.
– Что ты хочешь знать? – спросила она напрямую.
– Почему ты никогда не говорила мне о Кадербхае?
– Тебе нужна голая правда?
– Разумеется.
– Я не могла тебе доверять, – сказала она, не глядя на меня. – Нет, не так. Я не
