— Посмотреть хотела, – прошептала она. – До последнего надеялась. Ведь Петрушу-то я так любила, так любила… Все беды свои текущие несла с благодарением. Если и была какая радость – с горем смешалась она. Что нет тебя на свете. Лес зашумит – кажется ты зовешь. Крикнет кто во дворе – вдруг от тебя гонец? Иной раз скажу себе: лучше умереть, чем целый век мучаться. А потом соберу в память свою все денечки, что нам выпали, удивляюсь, как не умерла, ни ума не лишилась. Все в тебе имела – и все у меня отняли.
Я сглотнул комок, подкативший к горлу. Ведь она не мне сейчас говорит – она настоящему Петру говорит. И столько безыскусной искренности в ее словах услышал, столько муки… И разочарования. Не наградил ее Господь сбывшейся мечтой. Не воссоединилась она с главной любовью своей жизни.
— Поплачь, милая, полегчает, – участливо произнес вслух слегка охрипшим голосом. – Деточки у тебя есть? Муж?
— Сподобил Господь, двоих подарил, – сквозь тихие слезы ответила Елизавета. – Сперва девочку, а в мае мальчика родила. А муж? Хороший человек, незнатного роду. Полковник отставной.Театр любит. Меня не обижает. Я как услыхала, что ты на Москве, все бросила и помчалася. Дорога-то дальняя, объездная. А страшно была как в пути-то… Озоруют на дорогах, разъезды казаков…. Все злые, усадьбы дворянские палят, людей на столбах развешивают.
— Не мы такие, – развел я руками. – Жизнь такая. Довела Катька Россию до белого каления. Даже стихи складывают про то, что “Чертов барин, злой господин, Нас угнетает уж сколь годин…” Я дальше не помню точно, но там про то, что отольются кошки мышкины слезки.
— Я все понимаю, – бывшая фаворитка промокнула глаза платком. – Полыхнула-то страна.
Я завис.
Что же с ней делать? Гнать взашей рука не поднимется. Она же не кричит на всех углах: “царь-то ненастоящий!” Наоборот, всем объявила во всеуслышание: “вот он, Петр Федорович, любовь моя пропавшая!” Или пусть лучше к мужу-театралу возвращается? Или то мне во вред пойдет?
Меня спас от скоропалительного решения вернувшиеся с самоваром Коробицын и Афанасьев с подносом. Споро накрыли чай, положили баранок. Телохранитель окинул натюрморт внимательным взглядом и без приказа посчитал правильным оставить нас наедине.
— Ведь, ты Елизавета Романовна, наверняка, на меня не сегодня посмотрела. Зачем тогда кинулась?
Воронцова – или кто она там по мужу? – отставила в сторону заварочный чайник, добавила в мою чашку кипятку и протянула ее мне.
— Папенька велели.
Я вздернул брови. Ну до чего святая простота! Ведь не фальшивит, не играет, режет правду-матку даже себе во вред. Или дура набитая, или просто честная женщина. Редкий типаж. Но бывает.
— И чего же Роману эээ…
— Илларионовичу, – охотно подсказала Воронцова
— Да. Так зачем тебя папенька ко мне отправил?
— Так из дому его выселяют. Он же тут, в Москве, обитает. Пришли, говорят, казаки. Выметайся! Сроку тебе седмица. А он как гаркнет им в ответ: на кого руку поднимаете! Я есть отец главной полюбовницы вашего царя! Они-то сперва не поверили: уж больно папенька мой некрасив собою. Наружностью не вышел, зато орать он хват!
— На горло взял моих казачков? – рассмеялся я от души.
— Не серчаешь? – обрадовалась она. – Зови ты меня, батюшка, по-старому Лизкой. Или Романовной. Мне так по сердцу ближе.
Ну что с ней поделать?
— Не серчаю. Отцу передай, чтоб не кручинился. Не отправят его с Москвы.
— Вот спасибо тебе, благодетель, – Лизка бросилась целовать мне руку. Когда уселась обратно, хитро прищурилась и сказала. – Будет папенька милости твоей домогаться, ты ему откажи!
— Вот оно как!
— Истинно говорю. Папенька человек добрый, но до богатства охоч. Недаром его в народе прозвали “Роман – большой карман”.
Нет, с этой Лизкой точно не соскучишься. Кажется, я начинаю понимать, за что ее боготворил Петр Федорович. Но делать исключение для дома ее отца мне не особо хотелось. Можно же там какой-нибудь госпиталь организовать? Или училище? Дам задание Перфильеву – пусть займется.
— Сама-то что хочешь, Романовна? Чтобы я Екатерину наказал, разлучницу?
— Нету во мне зла, царь-батюшка. Она-то добрая к мне была. Долги мне оплатила. Мужа подобрала. Да и не для того я все напасти безропотно несла, чтобы мстить.
— И сестру простила?
Екатерина Воронцова-Дашкова была одной из главных фигур заговора будущей императрицы. Можно сказать, своими руками и счастье, и любовь Лизкину похоронила.
— Катюшку-то? Возвысилась через семейное горе, да не в коня корм пришелся. Екатерина к ней быстро охладела, заметив властную натуру. И с детьми у нее нелады. Как ни простить? Конечно, простила. Жить-то мне в тягость, а с камнем на сердце – еще тошнее.
Что же мне с тобой делать, добрая ты душа? Ведь даже дела тебе никакого не поручишь. Своей бесхитростностью ты не многих разоружишь, но многих побудишь тобой воспользоваться.
— Ты, благодетель, коль желание имеешь мне помочь, пристрой мою дочку в фрейлины. А я тебе, чем хочешь, услужу.
