Хотя и не в силах постичь истину, скрывавшуюся в жутких призрачных высях, куда его, точно стрелка компаса, постоянно направляла непоколебимая преданность Шардику, Кельдерек все равно добросовестно старался извлечь из страданий, там претерпенных, какой-то смысл, какое-то божественное послание, имеющее отношение к судьбе народа и города. Порой он понимал в глубине души, что все его предсказания и пророчества — выдумка и обман, пустая болтовня шарлатана. Но многие из них, кое-как состряпанные из неразумения, угрызений совести и простого чувства долга, впоследствии сбывались или, по крайней мере, принимались ортельгийцами за несомненную правду, тогда как любая честная, пускай и невнятная, попытка облечь в слова то, что ускользало из памяти, как полузабытый сон, и не поддавалось словесному описанию, вызывала лишь недоуменные хмыканья и пожимания плечами. Хуже всего на людей действовало честное смиренное молчание.
Шардик денно и нощно занимал мысли Кельдерека. Все богатства Беклы — сами по себе являвшиеся важной и желанной целью для баронов, солдат и даже для Шельдры — не представляли для него ни малейшего интереса. Он принимал почести, полагающиеся королю, и исполнял роль, ободрявшую и укреплявшую дух баронов и народа, с чувством глубокой веры в такую необходимость и в собственную богоизбранность. Но все же, размышляя в сумрачном гулком зале и наблюдая за медведем, охваченным приступами ярости или апатии, Кельдерек исполнялся уверенности, что в конечном счете все, чего он добился (и что казалось почти божественным чудом в человеческом разумении), совершенно ничтожно по сравнению с успехами предстоящими.
Раньше, когда он заботился лишь о том, как бы заработать на хлеб охотничьим промыслом, он думал единственно о вещах, необходимых для достижения этой ограниченной цели, — так крестьянин оставляет без внимания весь мир, лежащий за пределами своего клочка земли. Потом на него низошла сила Шардика, и в глазах всех окружающих, да и в своих собственных, он стал избранником божьим, носителем сокровенного знания, который со всей ясностью видит, в чем заключается его миссия и что требуется для ее осуществления. Как орудие Шардика, он обрел не доступное никому другому понимание, независимое и свободное от всяких сомнений. В свете этого своего понимания он оценивал все суждения и поступки окружающих, расставлял все и вся по местам. Верховный барон Ортельги оказался фигурой малозначащей; первостепенную важность имела, казалось бы, самоубийственная решимость Кельдерека доставить на Квизо известие о пришествии Шардика. Однако теперь, хотя Шардик стал владыкой Беклы, Кельдерек чувствовал недостаточность своего понимания. Его неотвязно преследовало ощущение, что все произошедшее едва затронуло границу божьего замысла, что сам он по-прежнему пребывает во тьме неведения и что какое-то великое откровение еще предстоит искать и найти, вымолить и получить — откровение высшего мира, с точки зрения которого положение и власть Кельдерека значат для него самого не больше, чем для лежащего в клетке зверя с грязной торчащей шерстью и вонючим пометом. Однажды во сне он увидел себя в парадных одеяниях и короне, словно бы направляющегося на торжество по случаю годовщины победы, но на самом деле гребущего на охотничьем плоту вдоль южного берега Ортельги. «Кто такой Шардик?» — крикнула прекрасная Мелатиса, неторопливо идущая по опушке леса. «Не знаю! — крикнул он в ответ. — Я ведь простой, невежественный парень». Звонко рассмеявшись, она сняла свой широкий золотой нашейник и кинула ему через тростниковые заросли; он хотел было поймать украшение, но в следующий миг сообразил вдруг, что оно ведь ничегошеньки не стоит, и опустил руку, дав нашейнику упасть в воду. Очнувшись ото сна и опять увидев медведя, бродящего взад-вперед за решеткой, Кельдерек поднялся на ноги и долго молился в тусклом свете наступавшего утра: «Забери у меня все, владыка Шардик. Забери у меня власть и королевство, коли тебе угодно. Но даруй мне новое понимание, чтобы постичь твою истину, пока для меня недосягаемую.