Меньше чем через год, однако, Шардик впал в тоску и апатию, заразился глистами, заболел лишаем и, непрестанно чешась, разодрал в клочья одно ухо, впоследствии сросшееся уродливо. Поскольку ни Ранзеи, ни тугинды рядом не было, а замкнутое пространство клетки и непреходящая угрюмая злоба зверя внушали опасения, Кельдерек в конце концов оставил надежду возобновить Песнопение. На самом деле все девушки — хотя они продолжали кормить Шардика, усердно за ним ухаживать и следить за порядком в здании, ставшем его жилищем, — теперь испытывали такой страх перед медведем, что постепенно исключили из своего служения обычай приближаться к нему, покуда он не огражден от них прочной решеткой. Один только Кельдерек по-прежнему знал в глубине души, что должен подходить и вставать перед ним, бескорыстно предлагая свою жизнь и повторяя снова и снова молитву всецелой преданности:
Во время долгих поисков Шардика, в ходе которых умерли две девушки, Кельдерек подхватил малярийную лихорадку; теперь болезнь время от времени возвращалась, и он по нескольку дней кряду лежат в поту и ознобе, не в силах съесть ни крошки, и часто — особенно когда по деревянной крыше стучали дожди — видел в спутанных горячечных снах, как он выбегает вслед за Шардиком из леса, чтобы разбить наголову потрясенное, объятое ужасом бекланское войско, или звездной ночью несется вниз по Ступеням в надежде найти Мелатису у костра впереди, но костер удаляется от него все дальше и дальше, а из-за деревьев раздается голос тугинды: «Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас!»
Кельдерек научился определять дни, когда к Шардику можно приближаться без всякой боязни, — дни, когда он мог стоять рядом с погруженным в унылую апатию медведем и подолгу разговаривать с ним о городе, окруженном бесчисленными опасностями и нуждающемся в божественном покровительстве. Иногда, совершенно неожиданно, к нему возвращалось знакомое чувство, будто он вознесся в некие высшие области, бесконечно далекие от обыденной человеческой жизни. Только теперь он поднимался не к безмятежным высотам сияющего безмолвия, с которых некогда смотрел на опушку ортельгийского леса, но оказывался рядом с владыкой Шардиком на вершине ужасной дикой горы, окутанной вихревыми облаками, пустынной и далекой, как луна. Из темноты и ледяного тумана, с черного неба в сверкающих звездах доносились глухие раскаты грома, резкие птичьи крики, еле слышные голоса — невнятные крики предостережения или злобного торжества. И Кельдерек, скорчившийся на самом краю воображаемой бездонной пропасти, терпел невыносимые муки, от которых не было спасения. Во всем мире, от полюса до полюса, не оставалось ни единой живой души, кроме него, и он страдал в совершенном одиночестве, всегда бессильный пошевелиться, — возможно, уже и не человек вовсе, а камень, погребенный под снегом или расколотый молнией, своего рода наковальня под сокрушительными ударами жестокой холодной силы, властвующей в областях, непригодных для человеческой жизни. Обычно жуткое ощущение выброшенности за пределы человеческого мира притуплялось и даже отчасти подавлялось обрывочными воспоминаниями о своем реальном существовании, подобными зыбким отражениям на подернутой рябью глади реки: он король Беклы, в ногу ему впиваются острые соломинки, открытые ворота в Каменную Яму видятся прямоугольником света в дальнем конце темного зала. Однако несколько раз Кельдерек оказывался наглухо заперт, точно рыба во льду, между бескрайними потоками времени, где горы проживали свою жизнь и рассыпались в прах, а звезды загорались и гасли в течение тысячелетий, и тогда он падал как подкошенный и часами лежал в полном беспамятстве рядом с косматым телом Шардика, а потом, очнувшись с чувством безысходного горя и отчаяния, брел наружу и долго стоял на солнце с чувством усталого, нетребовательного облегчения, какое испытывает человек, вынесенный волнами на сушу после кораблекрушения.