Со дня, когда Шардик убил главных бекланских военачальников и исчез в дождливом сумраке Предгорий, Кельдерек обрел власть и влияние, даже и не снившиеся Та-Коминиону. В глазах армии именно он сотворил чудо победы, именно он первым возвестил волю Шардика, а потом всегда поступал в покорном согласии с ней. Балтис и его люди повсюду рассказывали об упорстве, с каким он, казалось бы вопреки всякому здравому смыслу, сначала настоял на необходимости построить клетку, а потом возглавлял мучительный переход через горы, к концу которого они растеряли больше половины людей. Едва ли ортельгийцы сумели бы выломать Тамарриковые ворота и одолеть такого блестящего полководца, как Сантиль-ке-Эркетлис, когда бы не фанатичная вера каждого из них в незримое присутствие Шардика, мистическим образом воплощенное в Кельдереке, — слепая вера, сломившая дух и сопротивление бекланцев. Кельдерек же с самого начала знал без тени сомнения, что именно он, и никто иной, является избранником Шардика и должен доставить божественного зверя в город своего народа. С наступлением теплых дней он своею властью приказал Шельдре и другим девушкам отправиться вместе с ним на поиски медведя. Ортельгийские бароны, хотя и безоговорочно признававшие власть Кельдерека, решительно высказались против того, чтобы он лишал Беклу своего магического присутствия, покуда Сантиль-ке-Эркетлис остается в крепости на Крэндоре; и раздраженный задержкой Кельдерек подавил отвращение и негодование, вызванные в нем методами, с помощью которых Зельда и Гед-ла-Дан вынудили бекланского генерала покинуть крепость. Подобные чувства, рассудил Кельдерек, хотя и вполне естественные для обычного человека, каким он был раньше, совершенно недостойны короля, который во имя своего народа должен относиться к врагу презрительно и безжалостно — иначе как бы одерживались победы в войнах? В любом случае дело находилось вне его компетенции: он король магический и религиозный, призванный постигать и толковать божественную волю, а решение Гед-ла-Дана каждый день вздергивать на виселице под крепостью двух бекланских детей, пока Сантиль-ке-Эркетлис не согласится уйти, конечно же, не имело никакого отношения к религиозным вопросам. Только когда Гед-ла-Дан потребовал, чтобы Кельдерек присутствовал на казнях от имени Шардика, он наконец проявил свою волю и резко ответил: мол, именно он, Кельдерек, а не Гед-ла-Дан назначен богом, чтобы судить о том, где и когда имеется необходимость в присутствии короля-жреца, облеченного силой Шардика. Гед-ла-Дан, втайне побаивавшийся этой силы, настаивать не решился, и Кельдерек, со своей стороны, только выгадал от произошедшего, сам не став свидетелем никаких ужасов. Через несколько дней бекланский генерал согласился отступить на юг, и Кельдерек получил возможность заняться поисками Шардика в горах к западу от Гельта.
Из долгих, трудных поисков и медведь, и король вернулись уже другими. Шардика, который ревел и бился в цепях, пока не свалился без сил, полузадушенный, ввозили в город глубокой ночью, после объявления комендантского часа, дабы люди не увидели того, что могли истолковать как унижение Силы Божьей. От цепей на шее и левой передней лапе у него остались глубокие раны — они заживали медленно, и впоследствии медведь стал прихрамывать и держать как-то набок свою громадную голову, которой сейчас тяжело ворочал на ходу, словно по-прежнему ощущая давление цепи. В первые месяцы он часто впадал в бешенство и со страшной силой бил лапами по решетке и стенам, производя шум, подобный грохоту кузнечного молота. Однажды новая кирпичная кладка в одном из арочных проемов треснула и обрушилась под неистовыми ударами, и какое-то время он бродил по внутренней галерее, с ревом кидаясь на стены, пока не выбился из сил. Кельдерек увидел в этом предзнаменование успешного похода на Икет; и действительно, ортельгийцы, воодушевленные пророчеством, заставили Сантиль-ке-Эркетлиса отступить на юг через Лапан, до самой границы Йельды.