29-летняя Клэр, постоянно живущая в Европе, отправляется на лето в Токио, чтобы повидаться с бабушкой и дедушкой. В душе она лелеет давнюю мечту — отвезти их в Корею, родную страну, из которой они бежали более пятидесяти лет назад во время гражданской войны.Периодически девушка посещает корейский квартал в Токио, а также проводит время с малышкой Миэко. Обучая девочку французскому, героиня пытается вспомнить язык своих предков. Столкнувшись с молчанием и забвением, Клэр хочет восстановить связи, уничтоженные десятилетия назад безжалостной силой истории.Точный и лаконичный стиль Элизы Дюсапен погружает читателя в интимную атмосферу нежности, с одной стороны, и скрытого насилия — с другой. Она превосходно описывает амбивалентность, свойственную отношениям в семье, где любовь порой соседствует с жестокостью.
Посвящается моим корейским бабушке и дедушке — хальмони и харабоджи, — а также Ромену
Патинко — игра коллективная и индивидуальная. Автоматы располагаются длинными рядами; человек стоит перед экраном и играет сам за себя, не глядя на соседа, с которым, однако же, сталкивается локтем.
Я схожу с поезда и углубляюсь в чешуйчатую кишку станции Синагава. Реклама на цифровых экранах расхваливает зубную пасту, демонстрируя женщину со сверкающим оскалом. Людской поток спешит к выходу. Снаружи рабочие разбирают строительную площадку. Платформа нависает над вишневым парком, разделенным на огороженные участки, где курят, размахивая руками, офисные работники. Они давят чинарики камнями, напоминающими брикеты соли, которые дают лошадям.
Я следую указаниям госпожи Огавы. Пройти по мосту, ведущему к жилому комплексу, у здания 4488 сообщить о своем прибытии в домофон, подняться в лифте на последний этаж.
Дверь лифта открывается внутри квартиры.
Несмотря на жару, госпожа Огава в пиджаке, махровых штанах и туфлях. Она старше, чем я думала. Видимо, ее старит худоба. Свою дочь Миэко она отправила в магазин. Пока мы ее ждем, хозяйка хочет показать мне квартиру.
Вдоль длинного коридора идеально симметрично расположен ряд помещений. Мы начинаем с ванной. Крошечная комнатка, отделанная пластиком телесного цвета. Я едва там помещаюсь. Напротив спальня, столь же тесная, со стенным шкафом, на полу коричневый ковролин. На кровати два одеяла, одно глаженое, другое мятое, сверху кучей свалены юбки и футболки. Ощутим застарелый запах табака.
— Раньше здесь была гостиница, этаж для курящих, — объясняет госпожа Огава. — Мы переехали сюда, когда она разорилась. Мой муж — инженер, конструктор скоростных поездов. Он принимал участие в расширении вокзала Синагава для включения магистрали «Синкансэн». Квартал развивается. Это здание снова станет гостиницей, к концу месяца предполагается закончить его переустройство, но пока мы здесь единственные жильцы.
Она смотрит на меня с порога, положив руку на ручку двери. Я чуть оглядываюсь вокруг, смущенная этой интимной обстановкой, представшей передо мной в свете лампы без абажура. Окон в комнате нет.
В конце коридора — открытая, в американском стиле, кухня. Почти все пространство занимают газовая плита и книжные шкафы. Из-за пыли на панорамном окне вид лежащего у наших ног мегаполиса размывается.
Госпожа Огава ведет меня обратно ко входу.
— Комната Миэко внизу, — говорит она, приоткрывая наполовину скрытую вешалкой дверь, которая выходит на бетонную лестницу. — Осторожно: чтобы включить свет, нужно спуститься.
Ее голос звучит гулко, как в пещере. Я следую за ней на ощупь, пока не чувствую под ногами резиновый пол. Влажность здесь еще выше. Неоновая лампа, потрескивая, загорается и освещает возвышение со стеклянными перилами
и яму за ним. Пологий спуск заканчивается отверстием для стока, где под углом стоит односпальная кровать.
Госпожа Огава кладет руки на перила.
— Это бассейн. Он не работал даже во времена, когда в доме была гостиница: плесень. С тех пор как мы спустили воду, тут безопасно. Миэко временно спит здесь.
Я наклоняюсь, чтобы лучше видеть. Вокруг кровати письменный стол, комод, коврик для йоги и гимнастический обруч, в зеркале отражаются двойники этих вещей. Перила лестницы продолжены пластиковыми кубами. Мне представляется тетрис — головоломка, в которой геометрические фигуры надо расположить по порядку, заполнив все место.
— Вы любите йогу? — спрашивает госпожа Огава.
Я отвечаю, что не знаю, поскольку никогда ею не занималась. Женщина качает головой.
Мы снова поднимаемся по лестнице. В кухне нас ждет девочка. Стрижка каре, шорты и желтая футболка. Когда она кланяется, приветствуя меня, челка приклеивается к потному лбу.
— Я купила с лососем, — говорит она матери, показывая лоток с готовой лазаньей.
Сейчас всего десять часов утра, но Миэко накрывает на стол, тогда как ее мать открывает устриц, разогревает лазанью в микроволновой печи и кладет нам с Миэко по большой дымящейся порции, а себе маленькую.
Госпожа Огава сняла пиджак. Футболка обтягивает ее ребра и два острых соска. На руке от плеча до запястья заметно проступает вена. Все у нее сухое, думаю я. Кроме пластин лазаньи — они соскальзывают по ее палочкам, и она снова ловит их, вороша розовый бешамель. Время от времени я ощущаю во рту более твердые кусочки, должно быть лосось. Миэко уже закончила есть. Откинувшись на спинку стула, она открывает и закрывает рот, как рыба.
Госпожа Огава вытирает губы и складывает салфетку.
— Не могли бы вы еще иногда куда-нибудь водить ее?..
— Конечно.
— Я подумала… Для начала вы можете пойти поиграть.
— Хорошо.
