Шарики патинко полностью

Закончив задание, Миэко интересуется, что ей делать дальше. Я больше ничего не подготовила и придумываю упражнение, чтобы занять время.

Разница во времени еще чувствуется. Я ложусь вздремнуть на диванчике. Вентиляция работает плохо, покрытое конденсатом оконное стекло зрительно уменьшает пространство. Я крупнее, чем жители этой квартиры. Одно неосторожное движение — и я могу все переломать.

Провожая меня к лифту, госпожа Огава вручает мне конверт и со смутным облегчением, что я ухожу, благодарит. Она в пеньюаре и с влажными волосами. Я не попрощалась с Миэко, которая все еще выполняет задание, но автоматические двери снова закрываются.

Я сажусь в поезд до Ниппори. Кусочек пончика застрял у меня в зубах, и я стараюсь вытолкнуть его языком. В конце концов я его проглатываю, но чувствую во рту привкус крови.

Я нахожу бабушку в гостиной на ковре в окружении коллекции игрушек Playmobil. Она лишила их волос. Пустоголовые создания улыбаются.

— Ты где была?

Раздраженная плаксивым тоном, которым она каждый раз встречает меня, я не отвечаю. Она прекрасно знает, где я была. Бабушка копается среди париков, выбирает одну косу и одну прическу с пучком, надевает на двух кукол-женщин и поднимает их к своим ушам.

— Какая тебе больше нравится? Мне надо идти к парикмахеру.

Я смотрю на нее. Заостренный нос; упругий, как у детеныша тюленя, живот.

— Пучок.

— Пойдешь со мной?

Я соглашаюсь, уже стоя на кухне. Кипячу воду для риса, кладу в кастрюлю черную фасоль. Мы едим в одиннадцать часов вечера, после того как дедушка закрывает салон патинко и возвращается домой. Несмотря на преклонный возраст, он продолжает ходить туда каждый день и остается там с утра до вечера. Я снова иду в гостиную открыть окно, чтобы вышел пар.

Ниппори. Это бледно-зеленый квартал, как поезда на линии Яманотэ, которая пронизывает его на подвесных путях. Рестораны корейской кухни, китайской лапши, клубы сумо, большое кладбище Янака на холме и, кроме прочего, салоны патинко. «Бриллиант» и «Мерриталь» делят улицу в части, прилегающей к Ниси-Ниппори, а заведение моего дедушки, «Глянец», находится ближе к Угуисудани.

Наш домик, вклинившийся между двумя многоэтажками, находится через дорогу от «Глянца». Салон можно видеть из окон кухни и гостиной. Фасад пестро выкрашен в краснобелый цвет, как лицо клоуна. Время от времени двери проглатывают одних посетителей и выплевывают других вместе с клубами табачного дыма.

«Глянец».

В противоположность тому, на что указывает название, салон не такой уж кричащий. По крайней мере, не настолько, как «Бриллиант» или «Мерриталь». Чтобы зазывать клиентов, дедушка нанял женщину-сэндвич. Она, должно быть, примерно моя ровесница. С картонными щитами в цветах заведения на спине и на груди она ходит поблизости, от стоянки такси до лестницы, ведущей к станции. Ее скороговорка смешивается с музыкой, доносящейся из круглосуточного супермаркета Family Mart, примыкающего к «Глянцу».

Еще в заведении работает Юки. Профессиональный игрок, тщедушный, в розовом свитере, сутулый, он должен рано утром ждать под дверью, когда заведение откроется, а потом садиться у ближайшего к окну автомата, создавая впечатление оживленной атмосферы в салоне. «„Глянец“ — очень популярное место, заходите!» — как бы говорит его присутствие.

И кроме того, у стойки с камерами наблюдения сидит охранник. На эту роль взяли местного полицейского, вышедшего на пенсию. Японское правительство не предусматривает пенсий для служащих. Те старики, у кого нет накоплений или родных, которые будут о них заботиться, вынуждены трудиться до самой смерти. Почти все салоны патинко нанимают бывших полицейских пенсионного возраста для работы за пультом видеонаблюдения.

Мы едим за низким столиком в гостиной. Дедушка медленными движениями трясущейся рукой отправляет ложку в рот и наконец быстро вдыхает, как будто все старательно положенное в рот может испариться. Время от времени он кладет ложку и наливает стакан соджу. Делает он это осторожно, рука дрожит, но ни капли не проливается. Бабушка, склонившись над своей миской, энергично хлебает, порой поднимая голову и спрашивая у меня:

— Is good? Is good?[1]

Я шепотом отвечаю:

— Йе, мащыссоё, да, очень хорошо.

При них я заставляю себя есть так же медленно, как дедушка, оттягивая окончание трапезы, поэтому молчание между нами становится все более тягостным.

Со времени моего приезда они ни разу не упомянули о нашей поездке в Корею. Ее нужно организовывать, покупать билеты. Я не знаю, как завести об этом речь. Корейский полностью выпал у меня из памяти, пока я учила французский. Поначалу дедушка меня упрекал, но теперь он ничего не говорит. Мы общаемся при помощи языка из простых английских или корейских слов, жестов и утрированной мимики. На японском — никогда.