Мы посещаем бревенчатую хижину. Проем открытой двери перегорожен цепью. Дом дедушки. Единственная комната, деревянный стол, на котором расставлена силиконовая пища с этикетками на японском: «Сыр», «Мясо», «Хлеб». Приставная лестница ведет в мезонин, где находится постель Хайди.
Миэко смотрит внимательно, как разглядывают старого знакомого. Я обхожу хижину. На заднем дворе в землю вкопаны картонные кролики, держащие объявление на английском языке, покоробившееся от солнца: «Приносим извинения, мы отсутствуем из-за ремонта». Я чувствую первые признаки мигрени. На сей раз я рада снова сесть в поезд, где есть хоть немного тени, хотя под жестяной крышей жарче, чем на улице.
Между тем деревенская площадь оживилась. В ресторане женщины суетятся над котелком с оранжевым паром. Мы с Миэко садимся возле церкви. От пота девочка похожа на новую куклу в полиэтиленовой пленке. Она поворачивается ко мне. Имеет ли она право вернуться в сад?
— Имеешь.
Она тяжелыми шагами направляется к лестницам. Я прислоняюсь к стене, которая начинает вибрировать. Глядя через витражное стекло, я обнаруживаю, что это не постройка, а только гипсовый фасад, подпираемый металлической арматурой.
Я захожу в музейный магазин. Там можно купить деревянные фигурки коров с рыжими или черными пятнами. Они напоминают мне мою первую поездку от школы на ферму в Аппенцелль. Мне было тогда, должно быть, лет семь или восемь. Супруги-крестьяне выращивали карликовых коров. В конце посещения нам раздали понемногу сыра. Он сильно пах, поэтому мои одноклассники его выбросили; девочки, рисуясь перед мальчиками, с отвращением кривили лица. Я же спрятала свой кусочек в сумке — хотела приберечь его для мамы. В автобусе сыр начал источать характерный запах. В конце концов все стали поворачиваться ко мне и просить отсесть подальше, поскольку я воняю. Я пересела в хвост автобуса, прижимая к себе сумку, чтобы запах был не таким резким. Когда я открыла сумку дома, оказалось, что дневник пропитался жиром. Пикантный дух сохранялся до конца года, зато я очень порадовала маму подарком.
Миэко не спешит возвращаться. Я спускаюсь в парк и вижу ее присевшей на берегу пруда. Линия горизонта подрагивает от зноя. Я не хочу мешать девочке. Блуждаю по обсаженным цветами дорожкам, удаляюсь и углубляюсь в более густую и менее ухоженную рощу, пока не натыкаюсь на стоящую в тени мельницы стеклянную оранжерею размером с коттедж. На железной двери выгравированы фигуры переплетенных котят и надпись по-японски: «Санаторий Клары». Мне это кажется забавным, и я вхожу.
Внутри прохладнее. Там хранятся садовые инструменты и растет около тридцати крошечных оливковых деревьев в кадках. От плещущегося фонтана в чаше из искусственного мрамора на языке у меня появляется вкус оливкового масла, округлости, каникул. Пластиковая утка плавает задом наперед, клюв застрял в сифоне. По краю ползет гусеница. У меня кружится голова, и я чуть не давлю личинку, опираясь на чашу фонтана.
— Вам плохо?
Какая-то женщина наблюдает за мной из глубины оранжереи, в руках у нее поднос с сшивками и секатор. Безукоризненная униформа с красно-черной эмблемой парка на любопытном сочетании швейцарского и японского флагов. Она подходит и протягивает мне стакан воды, которую набирает из фонтана.
— В такую жару надо много пить, иначе можно получить солнечный удар… Вы здешняя? — спрашивает она, вытирая руки.
Я отвечаю, что кореянка.
— Надо же, — улыбается женщина. — Вы хорошо говорите по-японски.
Зубы у нее матовые, как будто во рту нет слюны, оливки на подносе сморщенные.
— Но я имела в виду — вы новенькая? Из персонала?
— Нет, я приехала из Швейцарии.
Моя собеседница хлопает глазами.
— В таком случае, — снова улыбается женщина, напрягшись, — мне очень жаль, но вам нельзя здесь находиться. Это написано на двери.
— Я не заметила. Извините.
Когда я ухожу, она с озабоченным видом добавляет:
— Вы действительно плохо выглядите. Вам лучше вернуться домой.
Миэко ждет меня у церкви, где мы расстались. На коленях у нее пустая упаковка от сэндвича и жестяная банка
— Можно посметь? — спрашивает она по-французски.
Я тут же отдаю ей банку, стыдясь своей недогадливости: она ждала, когда я сделаю первый глоток. Я не удосужилась узнать, не хочет ли девочка пить или есть. Также я должна была ей объяснить, что мы не используем глагол «посметь» в такой ситуации. Теперь уже поздно. И кроме того, я втайне довольна открытием, что этот ребенок, оказывается, способен делать ошибки.
На обратном пути в автобусе Миэко держит меня за руку. Внезапно она отдергивает руку, отворачивается и прижимается ртом к окну, производя громкий звук засоса.
— Эй! Что ты делаешь?
Миэко быстро отклеивается от окна.
— Рыба-чистильщик.
Она глубоко вдыхает, намереваясь повторить шалость. Я беру ее за плечо:
— Перестань, стекло грязное!
