Хороший у нас подвал получился, во весь дом. И если наверху у каждого была своя комната, то подвал никто делить не стал. В смысле, там у северной стенки три кладовки женщины устроили, но даже они были не «отдельными», а просто три уставленных полками «секции». А весь остальной подвал оказался в моем полном распоряжении. За сентябрь я там окончательно оборудовал небольшую мастерскую, ровно под нашей комнатой, так как в этом закутке строители, когда печку перекладывали, и отдельную небольшую печь сложили, с общей трубой с нашей русской печкой. То есть труба-то была отдельной, в смысле с отдельной заглушкой, а на чердаке эти две прислонютые друг у другу трубы соединялись. Но главное, эту мастерскую можно было отдельно протопить, а еще в ней было небольшое окошко и электрический свет. Даже «два света»: под потолком висела лампочка на сто ватт (и на двести двадцать вольт), а над верстаком на стене были подвешены уже две лампочки, ватт по сорок вроде (на них не было написано) и напряжением на тридцать шесть вольт. Подвал все-таки, место «потенциально сырое»…
Еще я прошлой зимой, пользуясь преимуществами «независимой печки», стены в своем закутке оштукатурил. Кривовато, конечно, но уж как смог. А весной и стены выкрасил белой краской, так что мастерская у меня вышла светлой и уютной. И просторной, все же «закуток» получился слега за двадцать пять метров. И вот когда все остальные дети в доме, наломавшись на очистке и засолке грибов, отправлялись спать, я спускался в себе в подвал и продолжал трудиться. Причем и мать, и баба Настя были искренне убеждены, что я тоже спать ухожу: я еще летом (при помощи отца, конечно) из досок сколотил себе некое подобие кровати, перетащил туда перину, подаренную мне еще на первые именины, одеяло и подушку — и переселился, чтобы «женщин лишний раз не смущать». И не смущал, баба Настя перебралась на мое место, Маруся продолжила «жить на верхней полке», зато когда отец ненадолго возвращался в деревню, им с мамой точно никто не мешал.
А мне никто не мешал ночами и читать в кровати, и даже делать всякое нужное. Тетка Наталья мне обещанную плотную бумагу купила уже через неделю, и я за следующую неделю поломанное исправил. То есть сначала просто заново сделал, а затем подумал — и починил то, что сломалось. А теперь вечерами лежал и думал, как бы мне все сделанное военкому-то показать.
А сделал я вещь, которая — по моим соображениям — должна была неслабо так помочь нашим бойцам на фронте. Вот только соображения пятилетнего мальчишки никто ведь и слушать не будет. В смысле, в армии никто слушать не станет (в деревне как-то уже привыкли к тому, что я только полезное советую) — но ровно до тех пор, пока сами не увидят, что вещь стоящая. И увидеть эту вещь должен человек, который сможет все же понять, что именно еиу показывают — а в Павлово военкомом работал, как я многократно уточнил, бывший минер с какого-то революционного корабля. Или с не очень революционного — но в технике он точно разбирался. И уж точно не схватит при виде меня рупор и не закричит «мальчик…», просто потому не закричит, что наверняка его заинтересует одна многим знакомая, но все равно этим многим до конца не осознанная вещь: электрические машины — они в основном обратимые. А если машина такая изготовлена топором на коленке, то из обратимости этой столько можно вытащить!
Все «железо» у меня давно уже было готово и даже проверено на испытаниях, так что за то, что демонстрация может не получиться, я не волновался абсолютно. А вечером двадцать восьмого сентября я вообще об этом волноваться прекратил: тетка Наталья договорилась с военкомом о встрече (там что-то по поводу использования нашего «швейного цеха» намечалось) и согласилась взять меня с собой. И даже пообещала, что уговорит его посмотреть на мое изобретение. А по поводу того, что пришлось вставать в пять, я вообще не переживал: отоспаться всегда успею.
А уже в восемь без примерно пятнадцати я этому дядьке в зеленом мундире сделал простое предложение:
— Хотите увидеть чудо? Ну, смотрите внимательно, показываю один раз. Пока только один, а вот что будет потом…
