«Вибрационные силы, которые вы пытаетесь разбудить, в день выборов помогут вам», – написал в ответ на запрос доктора нумеролог Флойд Р. Андервуд из Блумингтона, Иллинойс. Свое предсказание он обосновывал тем, что любимым числом Бринкли оказалось число «четыре». Таким же обнадеживающим был прогноз и звездочета из Кристел-Бэй, Миннесота. Когда Бринкли обратился за консультацией к самой модной прорицательнице Америки астрологу Эванджелине Адамс из Нью-Йорка, та сперва его мягко пожурила: «Все же, мне кажется, вы слишком многого ожидаете от астрологии, не сознавая, что она лишь один из факторов, определяющих будущие события… Например, если вы решите встать на пути скорого поезда в один из ваших счастливых дней, поезд раздавит вас точно так же, как если бы это происходило в день, для вас несчастливый». Однако следующее письмо прорицательницы обнадеживало больше: «Полагаю, что сильная планета Юпитер будет к вам благосклоннее, чем была последние двенадцать лет… Эта планета вошла в перигей вашей орбиты; это определенно обещает нечто из ряда вон выходящее, что окажет самое положительное влияние на вас и может оказаться весьма значимым в судьбе как штата, так и нации в целом…
Я склонна верить мнению великого шоумена П. Т. Барнума, считавшего, что и каждый полученный удар – это реклама, а потому книга, которую может написать ваша первая жена, не принесет вам ощутимого вреда, если только, будем надеяться, не выйдет в свет в период, когда Сатурн или Уран будут противостоять вашему Меркурию».
Последнее замечание относилось к шуму, поднятому его бывшей женой Салли Уайк, ныне вышедшей замуж и обитавшей в Иллинойсе. Все еще возмущенная после стольких лет отказом Бринкли признать ее законное право на часть его денег, она начала атаку, пытаясь помешать его избирательной кампании. Не так давно она посетила губернатора Вудринга и Элфа Лэндона (возможного кандидата от республиканцев), пытаясь вооружить их против Бринкли и грозя написать книгу о ранних годах его деятельности. Эванджелина Адамс поинтересовалась датой рождения Салли для того, чтобы определить, «действительно ли она сможет навредить на последнем этапе».
К июню кампания Бринкли шла полным ходом, ведя за собой все новые эксперименты в области саморекламы. В этом году наряду с короткими полетами на аэроплане он в ряде случаев приезжал в автомобиле, на заднем сиденье роскошного золотисто-коричневого шестнадцатицилиндрового с открывающейся крышей «Кадиллака», за рулем которого восседал широко улыбающийся Рой Фолкнер, а позади двигалась клаксонящая кавалькада машин. Самым крупным из них был разукрашенный грузовик «Шевроле», носивший название «Агитационный боекомплект № 1». Откидной борт превращал грузовик в сцену, оборудованную громкоговорителями, среди которых высился огромный, с квадратным жерлом, диаметром в четыре фута, пятимильный рупор. Звук, им производимый, мог заставить людей в панике покидать дома, словно это был трубный глас Судного дня.
Но речи на этот раз звучали тише, чем в 1930 году, и тон их несколько изменился. Нередко приезд своего каравана в город Бринкли приурочивал к закатным часам. Раскладывалась портативная сцена, рулады Роя Фолкнера звучали уже в сумерках, их сменяла джазовая группа с печальной мелодией «Сент-Луисского блюза» («Как больно видеть мне закат, ведь милой нет со мной…»). К этому времени окончательно темнело. Когда музыканты покидали сцену, ее центр освещался лишь одним прожектором, и в конусе света возникала фигура преподобного Сэмюела Куксона из Милфорда, выходившего, чтобы представить кандидата (делал он это так часто и так хорошо, что впоследствии методисты обвинили его в сговоре с дьяволом). После этого из тьмы материализовывался Бринкли в белом полотняном костюме и мягкой соломенной шляпе. Он присаживался к микрофону и (процитируем репортера из Топеки) «в туманной религиозной дымке начинал журчать в микрофон так ласково и нежно, словно предлагая даме чашку чая или одолжить другу десять долларов до зарплаты… В умении доктора Бринкли донести свою мысль до слушателей и дать им проникнуться ею было не просто что-то поистине магическое, но и крайне эффективное».
Доктор понимал, что поза распятого мученика, так воодушевлявшая публику двумя годами ранее, сейчас не покажется ей ни новой, ни сколько-нибудь уместной. Сейчас ключевым словом для всей своей кампании он выбрал слово «очарование». Однажды, когда кто-то в публике грубо прервал несколько раз его выступление шиканьем, доктор с любезной улыбкой парировал: «Погромче, пожалуйста! Тогда я, возможно, смогу использовать вас, взяв к себе в команду». Но мученичество для Бринкли оставалось не только позой. Внимательный наблюдатель смог бы разглядеть на нем реальные стигматы. Можно даже сказать, что ощущение затравленности у него со времен первых выборов не исчезло, а усилилось, и мысль о том, что его преследуют, приобрела характер паранойи.
