И публично, и в частных беседах он упоминал о заговорах против него, о том, что его собираются убить, и, так как первые полосы газет занимала тогда история с Линдбергом, – намекал на якобы готовящееся похищение его сына. Он уверял, что губернатор Вудринг «распространил свое право помилования на некоторых заключенных» в обмен на обещание убить его, Бринкли, до дня голосования. Своему администратору по хозяйственной части Эрнесту А. Дьюи он писал: «Что мне нужно, Дьюи, так это пуленепробиваемый бронежилет ниже талии, чтобы он прикрывал перед, спину и бока и доходил до шеи, так как в октябре – ноябре мое положение не будет самым безопасным, учитывая оголтелость этих орд… Но необходимо сохранить это в тайне. Ведя переговоры о покупке, делайте вид, что понятия не имеете, кому эта покупка предназначается и зачем. Если станет известно, что бронежилет собираюсь носить я, стрелок станет целить в голову или в другое незащищенное место…» Дьюи выполнил поручение, приобретя через детективное агентство бронежилет сорокового размера. Заверив Бринкли, что «точно такой же носил Аль Капоне, а значит, лучшего добыть невозможно».
Все лето и часть осени доктор носился взад-вперед, разрываясь между выступлениями перед публикой и марафонами радиообращений. Хотя он больше и не являлся владельцем милфордской станции, ставшей преемницей «KFKB», – станция не скупилась в предоставлении ему эфирного времени, и однажды это скакание туда-сюда – со сцены на студию – натолкнуло его на очередную идею.
«Просто я понял, – писал он одному из своих советчиков, – что мог бы использовать звукозапись, установив ее на моем грузовике; грузовик бы объезжал маленькие городки, в которых сам бы я не появлялся, к грузовику стекалась бы толпа, а когда народу набиралось бы достаточно много, специальный человек включал бы запись и пускал одну-две из моих записанных речей».
Считаю эту идею одной из удачнейших! А что скажете вы?
Так в американскую политику вошла звукозапись – речи и песни:
Приободрившись и исполнившись новой уверенности, доктор решил провести предвыборный митинг в самом сердце вражеской территории. Ранним летним вечером, когда уже смеркалось, «Агитационный боекомплект № 1» припарковался на краю бейсбольного поля в Эмпории, родном городке самого крикливого из его недругов, Уильяма Аллена Уайта.
Вечер был чудесным. Жара и духота, такие типичные для конца августа, спали, и наконец можно было вздохнуть, фонари в парке не зажигали, чтобы не привлекать комаров. С роликовой площадки неподалеку доносились веселые голоса и радостные возгласы. В ожидавшей Бринкли толпе, по большей части состоявшей не из приверженцев, а из зевак, но насчитывающей достаточное количество людей, шныряли лоточники с попкорном, продавцы арахиса и мороженого.
Но где же Бринкли?
Рой Фолкнер, оркестр, исполнявший блюзы, все номера пролога прозвучали и окончились. Настало время включить прожектор, чтобы его луч прорезал толпу и в слепящем круге света явился бы великий человек. Но время шло, тьма сгущалась. Люди поднимали головы, ища глазами луну.
А потом, по словам одного из толпы, «в темноте зазвучал чей-то странный голос».
«Надеюсь, мистер Уайт и «Канзас-Сити стар» не оставят меня своим вниманием и все-таки разделают под орех. В таком случае в ноябре я получу дополнительные полмиллиона голосов!» – вопил неизвестный.
Так это что, Бринкли? Публика перешептывалась и вглядывалась во тьму.
«Стараниями Американской медицинской ассоциации меня лишили радиостанции мощностью в пять тысяч ватт, а я отбил удар, отскочил и вновь поднялся в Мексике, – продолжал голос. – Им не снять с эфира доктора Бринкли! Запретят вещать на суше, он купит корабль, соорудит там радиостанцию в полмиллиона ватт и поплывет, ведя передачи за пределами двенадцатимильной зоны! И что я тогда скажу, мало не покажется!»
Вся речь его была выдержана в том же духе – горделивая, высокомерная, озорная. Но смелость все-таки в последний момент ему изменила – он, видимо, побоялся быть застреленным, если вызов противнику бросал из темноты, нацепив бронежилет.
«Появился и исчез, точно привидение, никаких тебе рукопожатий, никакого общения с народом… Человек-загадка!» Больше подобных встреч не было.
Каким бы странным ни казалось это появление, Уильяма Аллена Уайта оно не на шутку вывело из себя, впрочем, Бринкли он всегда воспринимал неадекватно. «Неужели нам придется после выборов стыдливо опускать головы? – бушевал он в печати. – Каким позором будет, если умные, любящие свой край канзасцы не проявят должного мужества или здравого смысла и не остановят этот кошмар! Может быть, канзасцев, оказавшихся за пределами штата, пора встречать уже криками «ме-е!», приветствуя их по-козлиному?
Спасите Канзас!»
